Дама с рубинами

Марлитт Евгения

Он вдруг схватил ее, подвел к висячей лампе, отклонил назад ее голову и заглянул мрачным взглядом в открыто и бесстрашно смотрящие на него ясные глаза.

– Что это – ясновидение или за мной следят? Нет, моя Гретель осталась честной и правдивой! В ней не-фальши! И он опять обнял ее.

– Хорошая моя девочка! Я думаю, ты одна из всего моего семейства имела бы мужество не отречься от отца, если бы весь свет отвернулся от него с презрением.

– Конечно, папа, тогда-то я и буду с тобой!

– Поможешь ли ты мне преодолеть несчастную слабость?

– Разумеется, насколько хватит моих сил, папа! Давай попробуем. У меня достанет мужества на нас обоих. Моя рука

в том тебе порукой! – И прелестная улыбка, полуплутовская – полусерьезная, скользнула по ее губам.

Он поцеловал ее в лоб, и она вышла в залу.

Тети Софи там уже не было, она сошла вниз, взяв корзинку с серебром, и, наверно, уже готовила чай. Лакей гасил люстру. Рейнгольд собирал с хрустальных ваз конфеты и раскладывал их по сортам в стеклянные банки для сохранения, а советница удобно устроилась на плюшевом диване за столом. Бабушке и брату, таким образом, некогда было заняться Маргаритой, и они рассеянно простились с ней.

Молодая девушка нисколько этим не огорчилась, напротив, была даже рада так легко отделаться на сегодня. Проходя по полутемной галерее, она увидела стоящую у окна фигуру мужчины, который как будто смотрел во двор, – это был господин ландрат. Ее голова и сердце были так заняты загадочными словами отца, что она совсем о нем забыла. Маргариту, с оптимизмом смотревшую на мир, поражал мрачный, таинственный разлад в душе отца, она не понимала той борьбы с самим собой, которую он переживал. А этот стоящий у окна молодой человек, превратившийся в холодного чиновника, быть может, и он был в данную минуту охвачен воспоминаниями, которые невольно приковывали его взор к деревянной галерее, где когда-то мелькали в зелени листвы золотистые волосы Бланки.

– Покойной ночи, Маргарита, – сказал он совсем другим тоном, чем те двое в зале.

– Покойной ночи, дядя!

Глава десятая

«Комната во двор» всегда имела что-то притягательное для Маргариты.

Она находилась в нижнем этаже «флигеля привидений» и примыкала к прежней спальне детей. Такой же полутемный коридор, как и тот страшный наверху, шел здесь позади комнат и, образуя угол, отделял кухню от общей комнаты. Между обоими этажами не было сообщения; по счастью, их не соединяла лестница; поэтому можно было не бояться, что белая женщина или призрак в сером паутинном платье проникнет в нижний этаж, как всегда говорила Бэрбэ.

Кровать стояла на прежнем месте, около нее уселась тетя Софи и долго рассказывала Маргарите все только веселое – первый день свидания нельзя было омрачать ничем неприятным – рассказывала новости о дедушке, о Дамбахе! О дорогой Дамбах! Теперь она опять начнет бегать туда. Дедушка не был на обеде – «он опять нашел хороший предлог, чтобы не быть в избранном обществе», как колко говорила бабушка. Значит, надо было встать завтра пораньше и отправиться туда по росистой дорожке среди сжатых полей, хотя папа уверял, что старик приедет после обеда, чтобы идти с ним вместе на охоту.

И как трогательно хорошо было это свидание в Дамбахе, даже лучше, чем Маргарита воображала его себе в Берлине. Да, она осталась его любимицей. Маститый старик, всегда сухой и суровый, был необыкновенно нежен и чувствителен; кажется, он бы с удовольствием посадил ее, как куклу, на свою широкую ладонь, чтобы показать сбежавшимся фабричным. Она осталась обедать, и жена фактора состряпала для нее чудесную яичницу, но еще более знаменитого ее кофе они не дождались, так как старый охотник поспешно взял ружье и быстро зашагал вместе с внучкой по большой дороге.

Немного в стороне

лежал Принценгоф. Воздух был так прозрачен и день так светел, что видны были даже пестрые цветы на дерне цветника.

Замок стал так хорош. Прежде он лежал, как спящая красавица, у подножия горы, полускрытый покрывавшим ее лесом, в котором ранняя осень там и сям уже разбросала красные и желтые пятна; он был как-то незаметен, в нем не было ни блеска, ни красок. Теперь замок открыл глаза и выступил из зелени: из-за темных ореховых деревьев горели и сверкали, как брильянты, новые зеркальные стекла окон, вставленные в огромные каменные рамы, ветхие, никогда не открывавшиеся ставни исчезли.

– Знаешь, Гретель, мы здесь стали необыкновенно важными! – сказал, указывая на замок, дедушка, шагающий, как богатырь, несмотря на свои семьдесят лет.

– Да, из важности они стали настоящими иностранками, матушка – чистокровная немка из Померании, и дочка, у которой и с отцовской стороны не могло быть ни кровинки от Джона Буля или «говорящего по-французски». Тем не менее, они имеют английскую кухню и говорят на французском языке.

Маргарита смеялась.

– Ты смеешься, и твой дедушка тоже! Да, я тоже смеюсь над тем, какую пыль могут поднять две женские юбки и как далеко она летит, – он широко развел руками, – настоящая обезьянья комедия, говорю тебе! Был ли ты в Принценгофе? Представлен ли ты? – спрашивают друг друга. Тому, кто не был там, на большом обеде, едва кланяются, а если скажешь, что отказался от приглашения и предпочел обедать у себя дома, на тебя посмотрят как на сумасшедшего.

Маргарита сбоку взглянула на дедушку и не нашла на лице и тени улыбки, напротив, глаза его из-под густых седых насупленных бровей сверкали неподдельным гневом честного человека. Он улыбнулся и покосился на нее, крошечный носок ее изящного сапожка так смешно выступал рядом с его огромными охотничьими сапогами.

.– Что за жалкие тросточки, и туда же еще хорохорится! – подтрунивал он. – Брось это, Гретель. Вон там живет девушка, – и он указал на Принценгоф, – так у нее совсем не такие ноги, она вообще внушительных размеров, черт возьми! Не подменили ли вас обеих в колыбели: тебе вовсе не пристало иметь такую не естественно маленькую ножку, ну а то, что при ее аристократической крови у той такая ножища, – просто непостижимо, злая игра породы! Но все же надо признать, что она красива, эта молодая принцесса! Бела, румяна, кровь с молоком, белокура – ты и не показывайся рядом с ней, мой смуглый майский жучок, высока, – он поднял руку почти вровень с головой, – тяжеловесна и дородна, чистокровной померанской породы и при этом положительна и спокойна! Такому борзому щенку, что скачет рядом со мной, там не место.

– Ах, дедушка, борзой щенок доволен своей жизнью и не желает никаких перемен, об этом не беспокойся, – смеялась молодая девушка. – А жалкие тросточки сослужили мне добрую службу, и еще вопрос – мог ли бы с ними поспорить в легкости твой огромный семимильный сапог, если бы пришлось влезать на швейцарские горы. Спроси-ка дядю Теобальда.

Она была рада переменить разговор. Старик был сильно обозлен и раздражен, изливая на будущую невестку едкий яд своих насмешек. Вероятно, и его отношения с бабушкой от этого еще более обострились. Но внучка не должна была подливать масла в огонь и начала рассказывать с большим оживлением о гостинице на Сен-Бернарском перевале, где им пришлось однажды с тетей заночевать во время страшной снежной бури, и о других приключениях в Италии. Старик внимательно слушал. Так они пришли, наконец, к воротам пакгауза, и на дворе под их ногами зашуршали опавшие листья.