Дама с камелиями

Дюма-сын Александр

— Это верно, — ответил я, уронив голову на колени Маргариты, — но я вас безумно люблю.

— Ну, мой друг, нужно было или меня меньше любить, или меня лучше понимать. Ваше письмо меня очень огорчило. Если бы я была свободна, я не приняла бы графа третьего дня или, приняв его, пришла бы к вам просить прощения, как вы у меня просили только что, и впредь у меня был бы только один любовник — вы. Мне казалось, что я могу себе доставить это счастье на полгода, вы не захотели этого: вы хотели знать, как я этого достигну. Ах, это так легко было угадать. Я могла бы вам сказать: мне нужны двадцать тысяч франков. Вы влюблены в меня, вы бы их нашли и после стали бы меня ими попрекать. Я предпочла

не быть вам ничем обязанной, вы не поняли моей деликатности. Пока у нас не очерствело окончательно сердце, мы придаем словам и вещам такое значение, которое недоступно другим женщинам. Повторяю вам, средство, которое нашла Маргарита Готье, чтобы уплатить свои долги, не требуя от вас на это денег, было деликатностью с моей стороны, которою вы должны были молча воспользоваться. Если бы вы познакомились со мной сегодня, вы были бы страшно счастливы тем, что я вам пообещала, и не спросили бы у меня, что я делала третьего дня. Мы бываем иногда вынуждены покупать душевное удовлетворение ценою телесного страдания и страдаем гораздо сильнее, когда впоследствии это удовлетворение ускользает от нас.

Я слушал Маргариту и смотрел на нее с восхищением. Когда я думал, что это чудесное создание, женщина, ножки которой раньше я безумно мечтал целовать, думает обо мне, уделяет мне место в своей жизни, а я не довольствуюсь тем, что она мне дает, то спрашивал самого себя: имеет ли границы человеческое желание, если, получив так быстро удовлетворение, оно идет все дальше и дальше?

— Да, это верно, — продолжала она, — мы дети случая, у нас и желания фантастические, и любовь непостижимая. Есть люди, которые разоряются ради нас и ничего не получают, другие нас получают за букет цветов. У нашего сердца бывают капризы, это его единственное развлечение и единственное оправдание. Я отдалась тебе скорее, чем другим, клянусь тебе в этом. Почему? Потому, что ты взял меня за руку, когда я харкнула кровью, потому, что ты заплакал, потому, что ты один меня пожалел. Я скажу сейчас глупость: у меня давно была собачка, которая печально на меня смотрела, когда я кашляла. Я никого не любила, кроме нее.

Когда она подохла, я сильнее плакала, чем после смерти моей матери, потому что она меня била до двенадцати лет. Ну вот, тебя я полюбила так же, как мою собачку. Если бы мужчины знали, чего можно добиться единственной слезой, они были бы больше любимы, а мы бы не так их разоряли.

Твое письмо тебя выдало, оно мне открыло, что у тебя не хватает душевной тонкости, оно принесло тебе гораздо больше вреда в моих глазах, чем все, что ты мог мне сделать. Оно было вызвано ревностью, это верно, но ревностью злой и дерзкой. Я была грустно настроена, когда получила твое письмо, рассчитывала тебя увидеть в полдень, позавтракать с тобой, одним твоим присутствием прогнать надоедливую мысль, которая меня мучила и с которой до знакомства с тобой я легко примирялась.

К тому же, — продолжала Маргарита, — мне казалось, что только перед тобой я могу думать и говорить свободно. Все, кто окружает нас, подмечают каждое наше слово, делают выводы из наших самых незначительных поступков. У нас, конечно, нет друзей. У нас есть эгоистичные любовники, которые тратят свое состояние не на нас, как они это говорят, а в угоду своему тщеславию.

Для них мы должны быть веселы, когда они веселы, здоровы, когда они хотят ужинать, такими же скептиками, как они сами. Нам запрещено иметь душу под страхом позора и потери кредита.

Мы не принадлежим себе. Мы перестаем быть людьми и становимся вещами. Мы в первую очередь удовлетворяем их тщеславие и в последнюю можем рассчитывать на их уважение. У нас есть подруги, но такие, как Прюданс. Это бывшие содержанки, которые не потеряли еще

вкуса к широкой жизни, но их возраст не позволяет им этого. Тогда они становятся нашими подругами или, скорее, собутыльницами. Их дружба доходит до рабской угодливости, но никогда не бывает бескорыстной. Их советы всегда выгодны для них. Им совершенно безразлично, будет ли у нас на десять любовников больше, лишь бы они получили платье или браслет и могли бы время от времени кататься в нашем экипаже и появляться в театре в нашей ложе. Они получают наши старые букеты и берут взаймы наши шали. Они никогда не оказывают нам самой маленькой услуги, не заставив за нее заплатить вдвойне. Ты сам видел это в тот вечер, когда Прюданс принесла мне шесть тысяч франков, за которыми я просила ее сходить к герцогу, она заняла у меня пятьсот франков и никогда мне их не вернет или вернет в виде шляп, которые вечно будут лежать в картонках.

У нас или, вернее у меня была только одна надежда на счастье: найти себе, печальной и больной, человека, стоящего настолько выше всего этого, что он не требовал бы у меня отчета в моих поступках и любовь наша была бы скорее духовною, чем плотскою. Такого человека я нашла в герцоге, но герцог стар, а старость ни оберегает, ни утешает. Мне казалось, что я могу принять жизнь, которую он мне создавал, но, знаешь, я умирала с тоски, а чтобы умереть, не все ли равно, броситься в огонь или отравиться углеродом.

Тогда я встретила тебя, молодого, пылкого, счастливого, и пыталась создать из тебя человека, которого я призывала в своем мучительном одиночестве. Я любила в тебе не то, что в тебе было, а то, что должно было быть. Ты не принимаешь этой роли, отбрасываешь ее как недостойную тебя, ты оказался самым обыкновенным любовником. Ну и поступай, как остальные, плати мне, и не будем говорить об этом.

Маргариту утомила эта долгая исповедь, она откинулась на спинку дивана и, чтобы заглушить легкий приступ кашля, поднесла платок к лицу.

— Прости, прости, — шептал я, — я все понял, но я хотел это услышать от тебя, моя несравненная Маргарита. Забудем все, будем помнить только об одном: мы принадлежим друг другу, мы молоды и любим друг друга. Делай со мной что хочешь, я твой раб, твоя собака, но, ради всего святого, разорви письмо, которое я тебе написал, и позволь мне не уезжать завтра: я не перенесу этого.

Маргарита вытащила мое письмо из-за лифа и, подавая его мне, сказала с очаровательной улыбкой:

— Вот оно.

В это время вернулась Прюданс.

— Знаете, Прюданс, что он просит? — спросила Маргарита.

— Он просит прощения?

— Да.

— И вы простили?

— Пришлось. А что еще он просит?

— Не знаю.

— Поужинать с нами.

— И вы на это соглашаетесь?

— А как вы думаете?

— Я думаю, что вы оба — неразумные дети. Но, кроме того, я думаю, что мне очень хочется есть, и чем скорее вы согласитесь, тем скорее мы поужинаем.

— Едемте, — сказала Маргарита. — Мы поместимся втроем в моей карете. Послушайте, — добавила она, обращаясь ко мне, — Нанина будет уже спать, вы откроете дверь, возьмете ключ. Постарайтесь больше не терять его.

Я горячо поцеловал Маргариту.

В это время вошел Жозеф.

— Барин, — сказал он, — чемоданы готовы.

— Совершенно?

— Да, барин.

— Ну, так развяжите их: я не поеду.

XVI

— Я мог бы в нескольких словах рассказать вам о начале этой связи, — продолжал Арман, — но я хотел, чтобы вы знали, как мы к этому пришли, как я согласился на все требования Маргариты, как Маргарита решила жить только со мной.

На следующий день после ее визита ко мне я ей послал «Манон Леско».