Дама Пик

Седов Б. К.

Он привычно врал всем без исключения, подделывал и крал документы, брал и организовывал взятки, покрывал нечистоплотных коллег, которые отвечали ему взаимностью, с наглой улыбкой прикарманивал личное имущество граждан прямо у них на глазах…

А после такой изнурительной работы, напившись с соратниками дешевой водки, горько сетовал на то, что все прогнило, что тех, кого он ловит, отпускают, провозглашал, стуча кулаком по столу, что «вор-р должен сидеть в тюр-рьме!», и вообще пытался страдать по безвозвратно утерянным чести и достоинству.

Пытался, но – не получалось.

Его

мертвые глаза не умели видеть то, что кричало прямо в них, а холодная голова была занята несложными конструкциями, касавшимися исключительно стяжательства и безнаказанности.

Вчера Пинько вызвал майор Чередняк и, по привычке глядя собеседнику между бровей, дал задание.

– Завтра поедешь в «Кресты». Пропуск на тебя уже есть. Вызовешь Разина… Про Знахаря слышал? Вора в законе?

– Вроде слышал. Это он генерала ФСБ замочил?

– Ну, не совсем так… Но, в общем, тот самый. Знахарь, он же Разин Константин Владимирович. Да… Значит, вызовешь его, как бы на допрос, посидишь там с ним полчасика для виду и передашь информацию.

– Маляву, что ли?

– Маляву… Это зеки малявы посылают. Информацию, понял?

– Рискованное дело, – притворно нахмурившись, пробормотал Пинько, – сами знаете, контакты с арестованными…

Он исполнял давно знакомую роль в привычной игре.

Майор, хмыкнув, ответил ему соответствующей репликой:

– А риск оплачивается, между прочим.

И небрежно бросил на стол пять сотенных купюр серо-зеленого цвета.

На купюрах был изображен благообразный мужчина в высоком подпирающем щеки и подбородок воротничке, с улыбкой Джоконды глядевший куда-то в сторону.

Вчера майору передали две тысячи долларов.

Одна предназначалась ему лично, другая – тому, кто пойдет в «Кресты» и передаст Знахарю тщательно заклееную записку.

Майор подумал и легко откроил из тысячи, предназначенной гонцу, половину. Таким образом, его гонорар за участие в передаче информации составил полторы тысячи американских долларов. Он подумал о том, что лучше бы это были полторы тысячи евро, но…

Выбирать не приходилось. Тем более, что было необходимо дать денег ректору института, в котором училась бестолковая дочка Чередняка, предпочитавшая занятиям дискотеки, а книжкам и учебникам – легкие наркотики и половые члены студентов в количестве чем больше, тем лучше.

Пинько точно знал, что майор передал ему не все, что должен был, но все тот же голубоватый налет на глазах старшего по званию надежно скрывал истину от капитана, пытавшегося сообразить, сколько ему недодали.

Посоображав секунд пять, Пинько привычно сгреб деньги со стола и засунул их во внутренний карман. Он не был таким основательным человеком, как майор Чередняк, и поэтому не думал о серьезных и важных вещах, таких, как семья или, например, высшее образование для дочки.

Своих детей у него не было, а девятнадцатилетняя дочка Чередняка, которая однажды пришла к папаше попросить за своего сокурсника, отличившегося в области пьяных правонарушений, через пятнадцать минут уже лежала на столе в кабинете Пинько. Ее гладкие ноги были широко раскинуты, и она жадно дышала, стараясь

не пропустить ни одного из энергичных толчков папашиного подчиненного, которому он поручил разобраться в этом элементарном деле.

Так что теперь, когда майор Чередняк в очередной раз обманывал капитана Пинько, недодавая тому предназначенные неподкупным стражам закона деньги, Пинько ухмылялся и думал:

«Да задавись ты, пидар! Зато я твоей дочке засадил по самые гланды. И еще засажу. Ей только это и нужно.»

Удовлетворение от этой простой, но гениальной, как все простое, мысли перекрывало досаду и жадность, просыпавшиеся в капитане, и они умиротворенно засыпали до следующего раза.

А этих пятисот баксов вполне хватит на харрошую пьянку с приятелями и бабами.

Какие еще могут быть радости в жизни?

Вот именно.

Пинько стоял лицом к решетке, рассекавшей длинный тюремный коридор, и, глядя в его безрадостную мертвую даль, ждал.

Наконец из-за поворота показался заложивший руки за спину зэк, которого сопровождал приземистый пожилой вертухай.

Пинько с интересом смотрел на приближавшегося Знахаря и пытался разглядеть в нем то особенное, что должно было бы даже внешне выделять вора в законе, да еще и завалившего генерала ФСБ.

Но ничего такого Пинько не разглядел, разве что черная шелковая повязка, перечеркивавшая лицо Знахаря, выглядела необычно и как-то даже романтично, делая его похожим на пирата из книжки.

Ростом Знахарь был чуть выше среднего, крепкий, подтянутый, в общем – нормальный молодой мужчина спортивного телосложения. Коротко, но не под машинку, стриженные светлые волосы, твердое лицо –такие лица бабам нравятся, –спокойный взгляд единственного темно-серого правого глаза, морщинки между бровей и по углам рта. Такие морщинки появляются от долгих размышлений и от привычки сдерживать эмоции и переживания. Походка – свободная и неторопливая, будто он вовсе и не по коридору тюрьмы идет, а по Садовой прогуливается.

Подойдя к решетке, Знахарь равнодушно взглянул на Пинько и без понуканий повернулся лицом к стене. Вертухай с лязгом и шумом, гремя ключами на большом кольце из толстой проволоки, отпер замок, распахнул решетчатую дверь и шагнул в сторону. От вертухая несло перегаром, но держался он профессионально ровно и устойчиво.

«Мастерство не пропьешь», – подумал Пинько и, открыв потрепанный бювар, с которым обычно ходил по служебным делам, молча показал вертухаю бумаги. Тот сделал вид, что читает их, потом так же молча кивнул и сделал знак Знахарю.

Тот взглянул на сопровождающего, потом на Пинько и перешел по другую сторону решетки.

– Пошли, – коротко бросил Пинько и пропустил Знахаря вперед.

Кабинет или, точнее сказать, камера, предназначенная для бесед господ заключенных с адвокатами, следователями и прочими посетителями, выглядела, как все подобные помещения.

Стены были выкрашены в отвратительный тоскливый цвет, которому даже названия не было, посередине – голый стол, а по бокам – два стула.

И все это было привинчено к полу.