Далёкое близкое

Репин Илья Ефимович

Я думал: напомнить ли ему, когда он дойдет до меня, об его острогожских знакомых, — и не решался; я стал сильно волноваться по мере приближения его ко мне, но работать продолжал. До меня ясно уже долетали отдельные слова и выражения его, и мне все более и более нравился тембр его голоса и какая-то особенная манера говорить — как-то торжественно, для всех. Вот так учитель! Это не чета Церму да Жуковскому (преподаватели в классе масок и орнаментов). Его приговоры и похвалы были очень вески и производили неотразимое действие на учеников. Что-то он мне скажет?! А сегодня у меня идет как-то пестро и грубо. Но

его прервали. Вошел в класс какой-то пожилой господин неприятной наружности, в очках. Должно быть, важное лицо. Даже Крамской как-то вдруг изменился, кланяется ему и выслушивает с притворною внимательностью, как какой-нибудь чиновник. Я отвернулся, мне не понравилась эта сцена. Наконец это важное лицо, растягивая что-то в нос, повернулось к дверям класса.

Крамской и другие учителя, присоединившиеся незаметно, отскакивая и давая почтительно дорогу лицу, вышли за ним... Скоро Крамской вернулся к ученикам и стал продолжать.

Вот он и за моей спиной; я остановился от волнения...

— А, как хорошо! Прекрасно! Вы в первый раз здесь?

У меня как-то оборвался голос, и я почувствовал, что не могу отвечать.

Он перешел к подробностям моего рисунка, очень верно заметил ошибки, и мне показалось, что он меня как-то отличил. Это меня ободрило; мало-помалу под конец я осмелился сказать ему, что я знал его острогожских знакомых.

— Не Турбиных3 ли?

— Нет.

Я назвал своих сиротинских товарищей по работе, но заметил, что они его нисколько не занимали. Он дал мне свои адрес и пригласил побывать у него.

Меня и в краску и в пот ударило. Я был в восхищении от Крамского.

— Разве вы его знаете? — удивились ученики.

— Что он вам говорил? Он вас звал к себе?

— Да, — ответил я, никого не видя от счастья,

— Ну, что ты скажешь о Крамском?! — говорю я восторженно, уже на улице, своему товарищу.— Вот человек! Вот учитель! Какие у него глаза и какой приятный, задушевный голос! Как он говорит!

— Ну, пошел теперь... — отвечал недовольным тоном товарищ. — А по-моему, у него злоба в глазах. А как он перед начальством-то извивался, заметил ты? Ну, да где тебе заметить. Он тебя похвалил, вот ты и пришел в телячий восторг и теперь будешь трубить — знаю.

Товарищ мой был ленив, искусства не любил и занимался им, только чтобы поступить в Академию, по архитектуре. «Да, его, наверно, не похвалил Крамской, — думал я, — вот он и зол теперь. А как его похвалить? Ведь слаб в рисовании».

Через несколько дней вечером я тихонько позвонил в квартиру Крамского (Васильевский остров, Шестая линия). Мне сказали, что его нет дома, но что через час он, вероятно, будет. Мне захотелось его видеть, и я пошел бродить по бульвару Седьмой линии в надежде встретить его, идущего домой. Как долго тянется время ожидания! Не знаешь, чем заняться, в голове пустота и беспокойство... Наконец-то десять часов. Теперь он, наверно, дома уже. Звоню опять.

— Еще не вернулся.

Что делать? Неужели идти на квартиру? Нет, поброжу еще и добьюсь сегодня, а то пришлось бы отложить на несколько дней.

Через полчаса звоню еще, решившись уйти, наконец, домой, если его и теперь нет.

— Дома.

— А, знаю, знаю, вы приходили уже два раза, — прозвучал его надтреснутый, усталый голос в ответ на мое бормотанье. — Это доказывает, что у

вас есть характер — добиться своего.

Я заметил, что лицо его было устало и бледно, утомленные глаза вкружились. Мне стало неловко и совестно, я почувствовал, что утруждаю усталого человека. И, главное, не знал, с чего начать. Прямого предлога к посещению в столь поздний час у меня не было. Сконфузившись вдруг здравым размышлением, я стал просить позволения прийти в другой раз.

— Нет, что же вы так, даром хлопотали! Уж мы напьемся чаю вместе, раздевайтесь.

Это было сказано так радушно, просто, как давно знакомому и равному человеку. Я вдруг успокоился, вошел в неболыную комнатку и начал смотреть по стенам. Голова Христа! Как интересно! Так представленной я не видел ее никогда. Как выделялся лоб, какие впалые, утомленные глаза... И сколько в них кротости и скорби! Но как странно: волосы расходятся ровными прядями вниз и не стушеваны, широкие мазки не докончены. «Вот она, академическая манера»,— подумал я про себя. Я только слыхал про нее. А это зачем здесь?!

Какой-то самый иконописный образ Спасителя.

— А что, как находите? Что вы так иронически на него смотрите? Это вот, видите ли, я взял заказ написать образ Христа; писал, писал, даже вот вылепил его.

Он снял на станке мокрые покрывала, и я увидел ту же удрученную голову Христа, вылепленную из серой глины. Ах, как хорошо! Я не видел еще никогда только что вылепленной скульптуры и не воображал, чтобы из серой глины можно было вылепить так чудесно.

— Чтобы добиться легче рельефа и светотени, — продолжал он, — я взялся даже за скульптуру... да работал, работал и вижу, что оказываюсь несостоятельным, не поспею к сроку. Обратился к живописцу, и он очень скоро написал вот эту икону. Что же, заказчики довольны. А мой Христос, пожалуй, и через год не будет готов. Как же быть и кто же станет ждать?

За чаем он оживился совсем. Начав понемногу о Христе, по поводу образа, он уже не переставал говорить о нем весь этот вечер. Сначала я плохо понимал его, мне очень странным казался тон, которым он начал говорить о Христе: он говорил о нем как о близком человеке. Но потом мне вдруг стала ясно и живо представляться эта глубокая драма на земле, эта действительная жизнь для других. «Да-да, конечно,— думал я, — вeдь этo былo пoлнoe вoплoщeниe бoгa нa зeмлe». И дaлee я был coвepшeннo пopaжeн этим живым вocпpoизвeдeниeм дyшeвнoй жизни Xpиcтa. И, кaзaлocь, в жизнь cвoю я ничeгo интepecнee этoгo нe cлыxaл. Ocoбeннo иcкyшeниe в пycтынe. Oн пpeдcтaвил бopьбy Xpиcтa c тeмными cтopoнaми чeлoвeчecкoй нaтypы.

— Иcкyшeниe cидeлo в нeм caмoм, — гoвopил Кpaмcкoй, вoзвышaя гoлoc. — «Вce, чтo ты видишь тaм, вдaли, вce эти вeликoлeпныe гopoдa, — гoвopил eмy гoлoc чeлoвeчecкиx cтpacтeй, — вce мoжeшь ты зaвoeвaть, пoкopить, и вce этo бyдeт твoe и cтaнeт тpeпeтaть пpи твoeм имeни. У тeбя ecть вce дaнныe oвлaдeть вceм и быть здecь вceмoгyщим влaдыкoй... — пpoизнec oн тaинcтвeннo. — A ты, cын бoжий, ты вepишь этoмy? Иcпытaй! Ты гoлoдeн тeпepь; cкaжи кaмням этим — и oни пpeвpaтятcя в xлeбы; вceмoгyщий oтeц cдeлaeт этo для тeбя. Ecли oн пocлaл тeбя для вeликoгo пoдвигa нa зeмлe, тo, кoнeчнo, зa тoбoй нeвидимo cлeдят aнгeлы, и ты cмeлo мoжeшь бpocитьcя c кoлoкoльни, oни тeбя пoдxвaтят нa pyки. Иcпытaй-кa!»