Дахут, дочь короля
Шрифт:
— Я, твой Отец в Митре. — Грациллоний тут же пожалел о своих словах. Он и представить себе не мог, что они будут такими жестокими. От них Томмалтах аж съежился. Смелость быстро к нему вернулась. Грациллоний этим восхитился.
— Я тоже съел твою соль. — Выпалил Томмалтах. — Митра свидетель, это не по моей воле. Люди и раньше восставали против несправедливых правителей. А вы отказываете Дахут в справедливости.
Он любит ее, подумал Грациллоний. Любит с безрассудством молодого человека, как и я любил Дахилис. Я это уже знал. Это было написано у него на лбу, как у многих других,
Томмалтах разинул рот. Через секунду произнес невнятно:
— Вы бы правда так сделали?
— Допустим, да.
Томмалтах взял себя в руки.
— Я ведь не могу отступать, не так ли?
Грациллоний горестно ему улыбнулся.
— Не можешь или не станешь? Что ж, без разницы. Я не могу уступить.
— Тогда мы должны драться. — Томмалтах упал на колени. Закрыл лицо и зарыдал. — Прости меня, Отец!
Грациллоний едва этого не сделал. Но нет, подумал он, это будет не мудро. Тут был молодой противник, умелый, сильный. Пусть хотя бы останется в нерешительности.
— Я немедленно пошлю человека в Ис, — сказал римский тактик. Подготовка займет час-два. Будь здесь вовремя. — Он с трудом заставил себя добавить: — Предатель. — Повернулся и ушел обратно в дом.
Тамбилис ждала. Не обращая внимания на глазеющих слуг, бросилась к нему.
— О, Граллон, Граллон! — Он обнял ее, погладил по волосам, пробормотал, что она не должна плакать, потому что все было под контролем.
Она отступила и спросила в отчаянии:
— Я должна буду спать с твоим убийцей? Как я смогу?
— Твои Боги укрепят тебя, — сказал он.
Она отступила, как отступил Томмалтах: и так же как и шотландец, взяла себя в руки и ответила:
— Нет, что я говорю. Какая мне будет разница. Тебя ведь больше не будет.
Он изобразил смех и похлопал ее под подбородком.
— Отчего же, я намерен еще много лет жить в этом мире и терпеть плевки бесчисленных глупцов.
Потом отдал приказания и начал разминаться — перед битвой ни еды, ни питья, лишь немного воды. Остальные мысли он вслух говорить не стал.
Морская охрана со своими лошадьми и собаками, а также те, что чуть поодаль по дороге сдерживали крикливый народ; Сорен в одеяниях; вооруженные легионеры в горе — все было страшно знакомо, еще один поворот жернова. Томмалтах, казалось, уже успокоился; на губах даже играла легкая улыбка. Грациллонию было интересно, как его примет Дахут в случае его победы. Она, конечно, погоревала бы о потере папы… Но необязательно.
Сорен завершил церемонию. Он добавил:
— Да исполнится воля Богов. — Вздрогнув, Грациллоний скользнул взглядом по тяжелым чертам.
В ответ была непримиримость. В его глазах, понял Грациллоний, я стал другим Колконором. Это была единственная мысль.
Он отбросил ее и показал дорогу в Лес. На просеке он остановился.
— Здесь мы обычно работаем, — сказал он. Ослабь в неприятеле чувство боя, помни, что его народом владеет Богиня войны. Напомни, что этот римский меч раньше завершал жизни здесь, средь
— За Дахут, — вполголоса пропел Томмалтах. — Оба мы сражаемся за Дахут.
Слова были шотландские, но вполне родственные британским или гэльским, понятным Грациллонию.
— Давай начнем и закончим, — ответил он на латыни. Он вытащил меч, наклонил большой римский щит, разок пожал плечами, чтобы удостовериться, что броня сидит как надо.
На Томмалтахе не сверкало железо. Он по-прежнему улыбался, а в глазах был потусторонний свет. То был не взгляд лунатика, как у франка Храмна, а какая-то бесчеловечная веселость. Тем не менее он медленно двигался с уверенностью и подвижностью рыси. Очевидно, он хотел сравнить почти полную свою наготу и длину оружия с обмундированием врага. К тому же юноша, дикий; он мог выматывать Грациллония до тех пор, пока у него не останется сил достаточно быстро поднимать щит.
Старый барсук и молодой волк. Какой молодой волк!
Томмалтах осторожно отвел меч, пока кружил. Грациллоний повернулся, чтобы быть к нему лицом: меньше радиус проще осуществить атаку. Очевидно, Томмалтах надеялся улучить возможность, обманув бдительность римлянина, ударить его в шею или в бедро с заднего угла. Очевидно, он уже понял, что для этого ему самому нужно держать щит наготове, чтобы отражать происки римлянина. Это было легко и быстро исполнимо.
Грациллоний отходил дюйм за дюймом. Если бы он смог завлечь Томмалтаха под дерево, как Храмна — Томмалтах па приманку не клюнул. Он увеличил расстояние между ними. Наконец он встал на месте. В конце концов, король должен сражаться.
Так и будет. Грациллоний пошел вперед.
Шотландское лезвие засвистело, завыло, ударило и отскочило, преследуя. Преодолеть барсука. Но барсук знал, как оценить каждый предстоящий удар, как уворачиваться щитом и встречать его, с такими незначительными переменами, едва расходуя силы, тогда как само тело не утруждалось, сберегая дыхание и без конца следя.
Томмалтах, задыхаясь, попятился назад. Грациллоний пошел на него.
Их глаза встретились, и снова странная близость, как у любовников. Томмалтах закричал и обрушил целый поток ударов. Он забыл о щите. Грациллоний увидел ошибку и, создав прикрытие для себя самого, двинулся вперед — ослабив напряжение в одном из колен, на которое опирался, качнулся таким образом вперед, словно на волне, — и ударил. Меч с силой вошел в юношу над левым бедром. Грациллоний повернул клинок.
От удара Томмалтах опустился на землю. Море крови; так бывало всегда. Грациллоний стоял в стороне. Юноша успел прошептать то или иное, что могло иметь или не иметь значения, забился в агонии и умер.
Глава двенадцатая
Служанка впустила Бодилис. Услышав, Дахут вошла в атрий.
— Добро пожаловать, — невыразительно сказала она. Королева предупредила заранее, и молодая женщина решила ее принять.
Бодилис поспешила через весь зал обнять ее.