Дагиды
Шрифт:
Она старалась изъясняться галантно и поспешила добавить:
– Вы понимаете, что я хочу сказать? Впрочем, если вы не очень требовательны, можно устроить.
Он объяснил, что был вынужден остановиться из-за тумана и намерен уехать рано утром.
– Отлично. Я покажу вам комнату. Несите ваши вещи. А этот брюзга пусть поскучает.
В скором времени Артур Кроули получил на ночь не слишком уютную, холодную, но опрятную комнату. Он проверил постель по своей дорожной привычке и обнаружил вполне
– Подойдет?
– Благодарю. Все прекрасно.
– Вы не собираетесь ложиться сейчас? Не надо ли поправить постель?
– Нет, я пойду выпить свой стакан и не прочь съесть что-нибудь. Если, конечно, найдется.
– Здесь кончается тем, что всегда все находится…
Пока они спускались по лестнице, входная дверь шумно распахнулась и вошли трое мужчин, громко разговаривая и перебрасываясь острыми словечками. Они окружили хозяйку, фамильярно приветствуя ее и расточая ей любезности порой весьма смелого характера.
Рыжий здоровяк, который их, очевидно, хорошо знал, пошел к ним с протянутой красной пятерней и неуклюже мотнул головой в сторону приезжего: потише, мол…
– Порядок, порядок, – успокоил его главный весельчак. – Не беспокойся, мы люди тихие, вежливые.
Все миролюбиво устроились за стойкой и быстро познакомились с Артуром Кроули.
Выпили по нескольку стаканов, пошутили, посмеялись. Потом один из новоприбывших объявил:
– А теперь сыграем в свинью.
И потребовал бэкет и кости. Хозяйка настороженно подняла брови, как бы вопрошая: «А как быть с этим типом?», но инициатор ничуть не смутился, а, напротив, спросил Кроули:
– Вы сыграете с нами?
– Хорошо. А какова ставка?
– Это секрет.
– А все-таки?
– Выигравший получает право лицезреть свинью.
– Что вы имеете в виду?
– Узнаете, если выиграете.
Артур Кроули был заинтригован. Он сел играть и выиграл.
Хозяйка вывела его наружу. Они прошли по мощенному кирпичом двору, направляясь к строениям фермы, которые плохо различались в темноте.
Он почувствовал, что ему в руку суют фонарик.
– Батарейка садится, – шепнула она. – Экономьте.
Он щелкнул кнопкой, светлый кружок просверлил туман и метнулся по стене.
– Это здесь. Я вас оставляю.
Он хотел ее удержать, но она исчезла в темноте. Секундой позже дверь коттеджа открылась, плеснув немного света в ночной туман, и захлопнулась.
Перед ним тускло белело известковыми стенами крытое гумно с дощатым навесом над дверью. Внутри он смог разглядеть подвешенную на гвоздь лестницу, бочки, кучу пустых бутылок, доски, лейки и даже дамский велосипед.
В глубине виднелась низкая дверь. Свинарник,
Горло перехватило от резкого зловонья. Луч фонарика скользнул по соломе и по розово-бледной массе, очертания которой поначалу он плохо различал. Да и через минуту он еще сомневался, возможно ли это.
На соломе, свернувшись калачиком, лежала голая женщина средних лет, белокурая, судя по страшным грязным лохмам. У нее были мясистые плечи и большой жирный зад. Она тяжело спала, дыхание с присвистом вырывалось из открытого рта и шевелило солому.
Артур Кроули не знал, что и думать, охваченный отвращением, изумлением, состраданием и еще Бог знает чем. Потревоженная неожиданным светом женщина потянулась, засопела, попыталась приподнять голову…
Он погасил фонарик и побежал к выходу.
Кто эта несчастная? Что она там делает? Для какой мерзкой потехи она там валяется? Как вообще возможны такие вещи?
Он вернулся в бистро подавленный и мрачный. Присутствующие сразу угадали его состояние.
– Что-то скоро, – фыркнула хозяйка.
– Она спала? – спросил рыжий.
– Вы небось не догадались поднять ее на четыре лапы? – посочувствовал другой. – Там за дверью есть палка с гвоздем для прокола туши. Она бы тогда живо вскочила на локти и колени.
Артур Кроули молчал. Что он мог сказать? Он повернулся к лестнице.
– Словом, – заметил еще кто-то, – испортили вы спектакль.
– С первого раза каждый может сплоховать, – рассудила хозяйка.
Он вошел в свою комнату. Его тошнило, и хотелось плакать. Разделся и лег в холодную постель.
Снизу доносился хохот. Потешались над ним, безусловно. Потом он услышал, как несколько человек пересекли двор, влезли в гумно, потом опять хохот и визг…
Он стал представлять, что могли сделать «свинье». Эта жалкая, отвратительная сцена преследовала его всю ночь.
Его травмированное воображение заполняло сон кошмарами, грустными и душераздирающими. Нерешительность, порожденная шоком, превратилась в отчаянную оскорбительную трусость. Он чуть ли не обвинял себя в судьбе затравленного существа, низведенного до житья в хлеву.
Он все время видел эту бледную, жирную, содрогающуюся плоть, бесстыдно раскинутую на соломе. Она ползла к нему, упираясь коленями и ладонями, рыдая, разрываясь в дебильной патетике. Он рвался ей помочь… и отворачивался, задыхаясь от презренной брезгливости.
«Свинья» подползла к постели, обхватила его икры мягкими, жадными розовыми руками, взгромоздившись подле него, прижалась, завизжала, захрюкала от счастья… К этому визгу и хрюканью примешался осатанелый хохот его новых компаньонов, которые толпились за дверью и поочередно глазели в замочную скважину.