Да. Нет. Не знаю

Булатова Татьяна

– Нет, – испуганно ответила Наталья Михайловна.

– А я вот думала, – объявила раскрасневшаяся от волнения Алечка. – Я думала и придумала. Когда жизнь испытывает тебя на прочность разными горестями, это объяснимо. Чем больше человек страдает, тем больше он ценит завоеванное, отвоеванное и так далее. Но подлинное испытание – это испытание благополучием. Когда человек благополучен, в нем развивается тупость, и он умудряется обидеться на жизнь за то, что та недодала ему какой-то паршивой малости. Я не буду обижаться

на судьбу, а то она обидится на меня – и все пойдет кувырком. А мне есть, что терять!

– Алька! – Наталья Михайловна смотрела на сестру так, словно увидела ту впервые. – Как же ты могла до такого додуматься? Ты, может, профессию неправильно выбрала? Тебе бы философией заниматься, а ты прямую кишку оперируешь. Вот правильно говорят: чем человек к дерьму ближе, тем у него душа чище.

– Ты мне маму сейчас напомнила, – оскорбилась Алечка. – Ей тоже обязательно унизить надо. Без этого она сама не своя.

– Да что ты, Алька, у меня и в мыслях такого не было. Странно просто, как ты до такого дошла. Обычно для врачей цинизм свойственен, а в тебе… – Наталья Михайловна перевела дух и неожиданно пафосно завершила: – …дух высокий.

Альбина Михайловна от слов сестры даже зажмурилась:

– Я, знаешь, почему профессию проктолога выбрала? – очень тихо спросила она у сестры. – Из-за женщин. Мне их так жалко стало. Обычно проктолог – это мужик. Ну и представляешь, как женщина должна мучиться, чтобы ему там все взять и показать. Всю красоту эту… виноградными гроздьями. Стыдно же! Ну, вот я и решила. Как представила, что, не дай бог, кто-нибудь из наших вот так же страдать будет…

– Эх, Алька, – обняла ее Наталья Михайловна, – сестра ты моя. Милосердия.

– Но лучше не надо, – пискнула в объятиях сестры Алечка.

– Чего не надо?

– Болеть не надо.

Вот с этим как раз и было справиться труднее всего. И Аурика Георгиевна, и Михаил Кондратьевич вошли в тот возраст, когда болезни не обращают внимания на рекомендации врача и просто прописываются в квартире своего носителя раз и навсегда. Аурика Одобеску и Михаил Коротич, в отличие от своих сверстников, с таким положением вещей смириться не могли и заняли позицию стойкого бойкотирования периодически возникающих симптомов.

«Делать мне больше нечего – кровь на сахар сдавать», – игнорировала пожелания участкового Аурика Георгиевна и шла к мужу в кабинет с жалобой на то, что медицинское образование в стране оставляет желать лучшего, ибо «эти специалисты, – сердилась она, – ничего без анализов определить не в состоянии. Этак и я смогу лечить», – выговаривала Аурика солидарной с нею Полине и накладывала в чай пять ложек рафинированного сахара.

Михаил Кондратьевич вообще боялся докторов, как огня, чем становился необыкновенно похожим на ушедшего из жизни год назад Георгия Константиновича Одобеску.

– А вот тебе надо показаться врачу! – настоятельно рекомендовала

ему супруга и бестактно добавляла: – Интуиция мне подсказывает, что с тобой что-то не так. Вон ты какой худой и, – Аурика Георгиевна подыскивала слово, а потом смело его произносила: – …и страшный.

– Полина тоже худая и, – теперь слова подбирал Михаил Кондратьевич, – и… не очень красивая, но ты же ее к врачу не отправляешь.

– Она была такой всю свою жизнь. Полина! – кричала Аурика Одобеску в сторону кухни. – У тебя что-нибудь болит?

– Да-а-а, – кричала в ответ домработница, не утруждая себя необходимостью подойти к хозяйке, хотя раньше за подобный ответ Аурика Георгиевна чехвостила бы свою помощницу на чем свет стоит.

– Что-о-о-о? – так же издалека интересовалась Аурика.

– Но-о-оги! – отвечала Полина.

– Вот видишь, – с удовлетворением обращалась Аурика Георгиевна к мужу: – Я же говорила – у нее ничего не болит. Эти крестьянки всегда обладали удивительным здоровьем. Все-таки свежий воздух, коровье молоко, натуральные продукты, созвучный природе образ жизни делают свое дело.

– Аурика! – посмеивался профессор. – Ты не слышишь сама себя. Какой свежий воздух? Какое коровье молоко и натуральные продукты? Полина живет с нами почти сорок лет. И ее образ жизни – это твой образ жизни. Весьма нездоровый, кстати. Потому что ты до сих пор намазываешь на хлеб масло в два пальца толщиной.

– А почему сразу я? – возмутилась Аурика Георгиевна. – Чем мой образ хуже твоего? Я-то хоть что-то на хлеб намазываю, а ты в последнее время одни сухари с несладким чаем трескаешь.

– Не только сухари! – поправил жену Михаил Кондратьевич.

– Ну ладно, – согласилась она. – Не только сухари, еще жидкие каши и пустой суп. Я что, не вижу, что Полина тебе отдельно готовит? Видите ли, тебе моя еда не нравится! А что тебе не нравится в моей еде, Коротич? У тебя вроде все зубы целы, есть чем жевать, – плоско пошутила Аурика Георгиевна.

– Мне нравится твоя еда, Золотинка (так иногда называл жену профессор Коротич). Я просто не могу ее есть. Мне что-то мешает.

– Что тебе мешает? – автоматически переспросила Аурика Георгиевна, но почувствовав, что признание мужа как-то странно ее взволновало, прикрикнула на него: – Господи, Мишка, ну что тебе может мешать?

Профессор Коротич молча опустил голову. Поделиться собственным предположением он так и не решился – было страшно, но Аурика быстро определила, в чем дело, и тревожно переспросила:

– Миша, что с тобой?

Профессор молчал.

– Зачем ты меня расстраиваешь? – всерьез обеспокоенная Золотинка пересела поближе к мужу: – Давай проконсультируемся?

– Не хочу, – устало отказался Михаил Кондратьевич, сославшись на нехватку времени.

– А давно это у тебя?

– Что?

– Ну это… которое мешает…