Да. Нет. Не знаю

Булатова Татьяна

– Не знаю, – выдохнул лейтенант.

– Значит, надо выполнять, – посоветовала Ирина, но тут же предупредила: – Но будет хуже, я уверена. За усердие вас не похвалит и обязательно при случае отыграется. Злопамятный он у меня, товарищ лейтенант, – грустно пошутила она и опустила глаза: ей было стыдно.

Злопамятность майора Белоусова, так же, как и немногословность Валентина Евгеньевича Спицына, стала в семье Коротичей притчей во языцех.

«Как же, должно быть, его обижали в детстве, если он позволяет себе такие вещи?» – недоумевал Михаил Кондратьевич, размышлявший над тем, как детские травмы мешают взрослой жизни. «А моя дочь здесь при чем?» – взбунтовалась Аурика

и пообещала дойти до Министерства обороны, пытаясь воспользоваться связями Георгия Константиновича. И когда тот отказался, тут же обвинила его в жестокосердии: «Тебе что, безразлична судьба моей дочери?» – «Нет», – заверил свою разгневанную Золотинку барон Одобеску. «Тогда почему ты не хочешь мне помочь?» – бесновалась Аурика. «А что с тобой происходит?» – недоумевал Георгий Константинович и хитро смотрел на дочь. «Со мной – ничего», – торопилась уверить отца Аурика. «Тогда зачем тебе моя помощь?» – задавал самый главный вопрос барон, отчего Прекрасная Золотинка впадала в ступор и застывала с открытым ртом. «Пока твоя дочь сама не попросит тебя о помощи, ты ей не поможешь. Нельзя добиться внешних изменений, если они не сопровождаются внутренними», – отвечал Георгий Константинович и вспоминал историю с Масляницыным, которая в корне противоречила вышесказанному. Это на какое-то время делало его позицию неустойчивой, но Одобеску довольно скоро восстанавливался и призывал зятя в свидетели: «Дорогой Миша, вспомните историю вашей свадьбы…» – «Не могу с вами согласиться, – вдруг решался на сопротивление Коротич. – Кто, как не вы, немало поспособствовали тому, чтобы она состоялась?!» – «Это не я, – с пафосом изрекал Георгий Константинович. – Это судьба». – «Да, – соглашалась Аурика, а потом спешно добавляла: – Нет, – а еще через секунду, – не знаю…»

«Да – нет – не знаю», – периодически произносила и сама Ирина. На вопрос старшей сестры: «Ты хочешь развестись со своим Белоусовым?» – она торопилась ответить: «Да», – особенно если вспоминала обидные упреки мужа в том, что не способна к деторождению. «Хоть из детского дома ребенка бери!» – вопил озверевший от очередной неудачи майор и обкладывал жену виртуозным трехэтажным. «Так разводись!» – советовали возмущенные поведением зятя Аурика и Наташа. «Нет!» – отказывалась Ирина, аргументируя свой ответ невнятным «еще не время». «А когда будет время?» – требовала определенности Аурика Георгиевна. «Не знаю», – опускала голову третья по счету дочь и уходила к отцу в кабинет. «Ну что ты, Иришечка? – обнимал ее Михаил Кондратьевич и терпеливо ждал, когда та выплачется. – Возвращайся домой, детка». – «А квартира?» – шмыгая носом, задавала Ирина типичный для Москвы вопрос. «Да бог с ней, с квартирой. Все равно – ведомственная», – успокаивал профессор Коротич свою Иришечку и с мольбой смотрел в ее грустные глаза.

– Наташка, – после недолгого молчания обратилась к дочери Аурика Георгиевна, заподозрившая, что дочь отнеслась к последнему ее замечанию равнодушно. – Неужели тебе все равно?

– Нет, – немного подумав, ответила Наталья Михайловна, – но встревать я не стану. Пусть решает сама. Не понимаю, что ее держит рядом с этим, как ты скажешь, «идиотом»?

Наташа была готова услышать в адрес Белоусова красноречивые проклятья, обычно произносимые Аурикой, но ничего подобного не последовало. Аурика Георгиевна снова повернулась на бок, приподнялась на локте и задумчиво произнесла:

– Я все время думаю об этом. И, кажется, я нашла ответ. Все дело в феромонах.

– В чем? – не поняла мать Наталья.

– В феромонах, – повторила та и пояснила: – Если я правильно понимаю, это что-то типа половых гормонов, которые выделяют мужчины и женщины.

Так вот, если они совпадают, между любовниками возникает какая-то сумасшедшая химия. Со стороны посмотришь – она красавица, он урод, а друг без друга не могут. Говорят, что если между партнерами в браке существует подобного рода зависимость – это все. Брак превращается в пожизненный срок: ненавидят друг друга, а ничего поделать не могут. Даже развод не приносит облегчения. Они все равно сойдутся.

– Это что? Научный факт? – усомнилась Наталья Михайловна, все-таки привыкшая, как ученый, в первую очередь ориентироваться на серьезные научные исследования. – Никогда об этом не слышала.

– А тебе зачем? – довольно агрессивно поинтересовалась Аурика, видимо, недвусмысленно намекая на то, что ничего подобного ее дочь испытывать не в состоянии.

– По-твоему, я чурбан бесчувственный? – разозлилась Наташа, быстро просчитавшая материнский намек на ее пустое женское существование.

– Ну, ты же не химик и не медик, чтобы иметь об этом хоть какое-нибудь представление, – вывернулась Аурика Георгиевна, почувствовавшая дочернюю обиду.

– Ты тоже не химик и не медик, – заявила Наталья Михайловна. – Но говоришь об этом с такой интонацией, как будто данное открытие принадлежит лично тебе.

– Я – гуманитарий, много читаю, многим интересуюсь, – с пафосом произнесла Аурика Георгиевна и тут же, таинственно улыбнувшись, добавила: – Ну и потом у меня есть кое-какой опыт в этом вопросе.

– Я заметила, – скривилась Наташа, – но в детали попрошу не вдаваться. И так все ясно: только этими, как ты говоришь, феромонами можно объяснить тот факт, что вы с отцом вместе и при этом являетесь родителями четырех детей.

– А что, ничем другим это объяснить нельзя? – надулась Аурика и сердито посмотрела на покрасневшую дочь. Невзирая на то, что та приближалась к знаменитому сорокалетнему рубежу, ей по-прежнему было неловко обсуждать с матерью вопросы интимного свойства, чего, кстати, нельзя было сказать об Аурике Георгиевне.

– На мой взгляд, нет, – отомстила ей Наташа. – С точки зрения здравого смысла, ваш союз с папой был обречен на неудачу, потому что ты все время давишь, а он жертвует собственными амбициями и тебе подчиняется. Рано или поздно такое взаимодействие должно было бы закончиться.

– Это тебе папа сказал? – Аурика грозно уставилась на Наталью.

– Нет, – успокоила та мать. – Всем прекрасно известно, что ты для него – священная корова.

– Ты меня обидела, – надулась вдруг Аурика, не уловившая достоинств сравнения со священной коровой. – Никогда бы так не сказала о своей матери.

– Чего? – возмутилась Наташа. – Ты?

– Я!

– Посмотрела бы я на тебя, драгоценная моя мама, если бы ты все время, как я, ломала голову над тем, почему твои родители постоянно ругаются. Точнее – ругаешься только ты, а папа…

– Что папа? – Аурика Георгиевна даже села в постели.

– А папа, – продолжила Наталья Михайловна, – терпит твои капризы. Знает, что глупость, но все равно терпит и при этом рассказывает своим детям, что их мама – это…

– Это?

– Это самая лучшая женщина на земле, но…

– Но?

– Но из-за того, что она Одобеску, к некоторым чертам ее характера нужно относиться снисходительно. Поэтому я и пыталась делать это всю свою жизнь: относиться к тебе снис-хо-ди-тель-но!

– Получалось? – съязвила Аурика.

– Не-ет! – заорала на нее Наташа и разревелась.

Напуганная столь запоздалой реакцией дочери, Аурика переместилась к ней поближе, но обнять побоялась.

– Наташка, я же извинилась перед тобой, – напомнила она о том, что произошло на кухне.