Да будет праздник
Шрифт:
Фабрицио принялся вызывать в памяти бар, римский бар, не важно какой. С барменом в пиджаке и галстуке, проворно двигающимся в тесном проходе за усыпанной сахарной крошкой стойкой бара. Круассаны с кремом. Фаготтини с яблоками. Трамезини. Дребезжание отправляемых в раковину блюдечек и чашек. Звяканье ложечек. Свежий номер “Коррьере делло спорт”.
Фабрицио почти вприпрыжку спустился с пригорка. Если память ему не изменяла, выход был в этом направлении. Он нашел дорожку и, перескакивая через две ступеньки, стал спускаться по лесенке, ведущей через лес к пруду.
На
Инвалидное кресло.
Оно завалилось набок. Ниже на ступенях лежало тело. Фабрицио, не дыша, подошел ближе.
Вначале он его не признал, но потом увидел лысую голову, оттопыренные уши. Калосборник от “Vuitton”.
Фабрицио схватился за голову. “О боже, это Умберто Кручани”.
Старый мастер, распростертый на земле и без своего кресла, казался раком-отшельником, которого вытряхнули из раковины.
Фабрицио не было нужды прикасаться к нему, чтобы понять, что он мертв. Под густыми темными бровями таращились в пустоту глаза. Беззубый рот разинут. Руки окоченели.
Судя по всему, он упал с лестницы.
Фабрицио склонился над трупом великого писателя и прикрыл ему веки.
Ушел еще один мастер. Автор “Западной стены” и “Хлеба и гвоздей”, шедевров итальянской литературы семидесятых, покинул эту землю, и с его уходом мир понес невосполнимую утрату.
Фабрицио Чиба всхлипнул, потом еще и еще. Он не пролил ни слезы во время этой дикой ночи, а теперь разрыдался как ребенок.
Плакал он не от горя, а от радости.
Высушив слезы, он погладил пергаментное лицо мертвеца и решительным движением сорвал 40-гигабайтную флеш-карту с его шеи.
Шмыгнув носом, Чиба улыбнулся:
– Спасибо, маэстро. Ты спас меня.
И поцеловал его в губы.
77
Ларите удалось вылезти из колодца. Корни помогли ей добраться до верха.
Теперь она, низко опустив голову, шла по лугу, на котором мирно паслись антилопы гну, буйволы и кенгуру.
У нее перед глазами стояла та же картинка: рука Мантоса касается ее руки, отдает ей записку и исчезает в черной пучине.
Она вытащила из кармана насквозь промокший листок. Сверху было что-то написано, буквы расплылись, но их еще можно было прочесть.
“Сильвиетте”.
Кто такая Сильвиетта? А главное, кем был Мантос?
Герой, появившийся из ниоткуда и пожертвовавший собой ради ее спасения.
Может быть, Сильвиетта – его возлюбленная.
Певица собиралась развернуть записку, когда услышала полицейские сирены.
С клочком бумаги в руках она бросилась бежать навстречу им.
78
Завтрак с круассанами
Пожарники после нескольких часов работы сумели пробить брешь в окружающей виллу стене. Это оказалось проще, чем взламывать стальные ворота. Место, вокруг которого помимо полицейских машин и десятков автомобилей “скорой помощи” собрались зеваки,
Ларита пробралась сквозь толпу. От волнения у нее сильно билось сердце и дрожали руки.
Молодая медсестра подошла к ней с одеялом в руках:
– Идемте со мной.
Певица жестом отклонила помощь:
– Минутку… Одну минутку.
Где же он? “А если…” Она не стала додумывать эту слишком горькую мысль.
Его нигде не было. Потом она заметила журналистов, обступивших кого-то кружком. В центре его Фабрицио отвечал на вопросы репортеров. Хотя он был закутан в серое одеяло, казалось, был в прекрасной форме.
Груз упал с сердца Лариты. Она подошла поближе, чтобы на него полюбоваться.
“Мамочки, как же он мне нравится”.
К счастью, он ее не видел. Она сделает ему сюрприз, когда он закончит с журналистами.
79
– Итак, расскажите нам… Что же произошло? – спросила Рита Баудо с 4-го канала.
Фабрицио Чиба решил не говорить с прессой, быть, как всегда, хмурым и неприступным, но, увидев, как журналисты толпой бросились навстречу ему, позабыв о других вип-гостях, не удержался от того, чтобы польстить своему самолюбию. И потом рука, которую он держал в кармане, сжимала флешку Кручани, вселявшую в него 40 гигабайт силы и отваги. Свободной рукой Фабрицио потеребил мочку уха и придал взгляду выражение выжившего в катастрофе.
– Что тут скажешь. Мы оказались в западне у одержимого манией величия психопата. Таков печальный эпилог высокомерного гордеца, возомнившего себя Цезарем. В определенном смысле персонаж трагический, фигура из иных времен… – Он мог бы витийствовать до вечера, но решил закруглиться. – В самое ближайшее время я напишу хронику этой ужасной ночи. – Когда фотограф направил на него объектив, он тряхнул челкой, спадавшей ему на горящие глаза.
Но Рита Баудо не унималась:
– Как же так? Вы больше ничего не хотите рассказать?
Фабрицио поднял руку, словно говоря: несмотря на пережитый эмоциональный шок, он оказал прессе милость и сказал пару слов, но теперь нуждается в покое.
– Простите меня, я очень устал.
В этот момент с деликатностью форварда регби в круг репортеров ворвалась Симона Сомаини.
Светловолосая актриса была закутана в крохотное одеяло Красного Креста, намеренно обнажавшее умопомрачительные груди с выпуклыми как два наперстка сосками под разодранным бюстгальтером, плоский живот и заляпанные грязью узенькие стринги. Пережитое в катакомбах придало ей несколько изможденный вид, что делало ее более человечной и одновременно еще более сексуальной.