Цыган
Шрифт:
Он укоризненно посмотрел на нее: мог ли он забыть? Ни этих ее слов, ни даже этой последней троллейбусной остановки на поворотном круге он уже не в состоянии будет забыть.
Сразу же, как только они отъехали от поворотного круга, голова Насти упала ему на плечо, и она мгновенно уснула. Ехать бы и ехать им вот так вдвоем по ночному городу, как по табунной степи. Иногда Настя вздрагивала во сне, то ли все еще не могла согреться, промокнув под дождем, то ли что-то беспокоило ее. Михаил терзал себя, думая, что вот уже опять наступает осень, а он все еще не успел собраться с деньгами, чтобы купить ей на зиму пальто. Уже на полпути к дому она, поднимая
— Весь мир, Миша, сдвинулся и, по-моему, уже не остановится никогда. Как думаешь, почему?
Михаил давно заметил, что, прикорнув у него на плече и внезапно просыпаясь, она может задать ему совсем неожиданный вопрос, и уже начал к этому привыкать, но теперь не смог сразу ей ответить. Впереди, по всей видимой на длину фар улице, расстилался город. Не дождавшись ответа, Настя сама стала отвечать:
— Я думаю, Миша, люди как сорвались со своих мест во время войны, так уже и не могут задержаться на месте. Кто все еще своих потерянных жен и детей ищет, а кто и сам не знает чего. Цыганам по указу приказали бросить кочевую жизнь, но все остальные еще больше цыганами стали. Весь век стал, как цыган.
На всю длину улицы не было видно ни души, за исключением постовых ГАИ в застекленных будках. В раскрытые окна троллейбуса вместе с влагой вторгался запах увядающих вокруг города трав, а сзади за троллейбусом оставался просушенный его скатами на мокром после дождя асфальте след. Настя уже решила, что Михаил забыл о ее вопросе, когда он и стал отвечать:
— У каждого, Настя, для этого причина своя. О цыганах тебе лучше знать, но, по-моему, после того, как их, говорят, за что-то прогнали из Индии, они больше не могут навсегда где-нибудь пристать. Значит, так и не смогли лучше своей самой первой земли найти.
— Не все лучше, что лучше, — задумчиво сказала Настя. Полуобернув к ней лицо, Михаил приготовился слушать ее, но она положила на его большую руку, лежавшую на баранке, свою маленькую, узкую. — Нет, это я слушаю тебя. Мне просто вспомнилось, что так всегда и моя квартирная хозяйка Изабелла, и Шелоро, и Будулай говорят.
— У нас, как ты знаешь, пословица есть: «Рыба ищет — где глубже, а человек. — где лучше».
Настя покачала головой:
— Нет, это не одно и то же. Старуха Изабелла и все другие цыгане так говорят потому, что, когда их согнали со своей земли, они повидали много других, которые, может, были и лучше ее, но только не родней.
Как всегда, Михаил довез Настю до остановки напротив ее серой пятиэтажки, и, как обычно, она хотела было сразу же спрыгнуть с троллейбуса, но вдруг предложила ему:
— Хочешь, я доеду с тобой до парка, а обратно до моего дома мы вместе пройдем?
Обрадованный, он слабо запротестовал:
— Ты же вся дрожишь. Не простудилась под дождем?
Настя засмеялась:
— Цыганки, Миша, никогда не болеют. Пока мы ехали, я и выспаться, и согреться успела.
От троллейбусного парка до Настиного дома было всего пять кварталов, и через полчаса они уже подошли к нему. Здесь Настя опять удивила Михаила:
— Проводи меня, пожалуйста, до квартиры. В десять часов наша управдомша все подъезды на ключ лично стала запирать, а со двора по черной лестнице я одна боюсь. Никогда и ничего не боялась, но это же город.
И на черной лестнице, полуосвещенной тусклыми лампочками, ввинченными под решетчатыми колпаками на лестничных площадках в потолок, она все время прижималась к Михаилу. Эхо шагов сопровождало их вверх по лестнице. Но перед самой дверью своей квартиры Настя повернулась к нему.
— Не обижайся, Михай, я и сегодня не впущу тебя к себе. Старуха запрещает мне даже кого-нибудь
Михаил невесело пошутил:
— А если не защитишь?
Не снимая рук с его плеч, она серьезно сказала:
— Этого не может быть.
— Почему?
— Потому что я нашла этот тупик. — Снимая руки с его плеч, она легонько оттолкнула его от себя. — Но об этом я тебе в субботу, когда ты ко мне придешь, расскажу. А не защищу, мы все равно уедем вместе на конезавод. У генерала Стрепетова всегда найдется в запасе лишний дом. Думаю, он не откажет нам. Уедем вместе, если, конечно, ты уже простил меня.
— Мне не за что было тебя прощать.
Старуха Изабелла никогда не запиралась в своей квартире на ключ. И не только из-за своей глухоты, которая поразила ее вслед за параличом, когда ее в таборе в Кизлярской степи догнала похоронка о сыне, но и потому, что не от кого и негде было до этого ей привыкать к запорам. Не от своих же цыган в насквозь продуваемом со всех сторон ветром шатре? От паралича хоть и не сразу, но все-таки отлежалась она, кочуя по степи на бричке, которой правил ее муж, вожак табора, вплоть до своей смерти, а глухота так и осталась при ней. Если бы племянница не взяла ее к себе в город, она и не знала бы, как дальше жить. Со временем только по губам навещавшей ее Тамилы она научилась кое-что понимать, но вообще-то и поговорить ей было не с кем и не о чем. Продукты ей адъютанты Тамилы привозили раз в неделю по субботам, а сама она навещала тетку еще реже. Только тогда, когда ей вздумывалось ввалиться к себе на кооперативную квартиру с компанией под выходной, чтобы до утра попить, попеть и вообще повеселиться в большой угловой комнате. При этом старая Изабелла все время оставалась в своей комнате, ничего не слыша. Наутро снизу приходили к ней разъяренные жильцы ругаться из-за того, что топот, хохот и громкая музыка, передаваясь по всему блочному дому, не дали им спать, но всякий раз, натыкаясь на полную глухоту недоуменно улыбающейся старой цыганки, отплевывались и уходили прочь. Тем более, как они уже знали, после очередной беспокойной ночи полная, ничем не нарушаемая тишина не меньше чем на неделю, а то и на месяц воцарялась в квартире у цыганки. Вскоре старая Изабелла и сама уже стала радоваться одиночеству, все больше отвыкая от людей. Сидя у окна со своей трубкой, она могла надолго оставаться наедине со своим сыном Колей, вспоминая все-все. И когда у него уже стали прорезываться зубы, а у нее убыло молоко, как он научился больно прихватывать ее сосок; и когда отец уже стал брать его с собой на ночной промысел, они возвращались возбужденные и счастливые с одной или даже двумя лошадьми в поводу; и когда уже в военной форме, соскочив на дороге из машины и отвернув полог кибитки, он воскликнул: «Мама!» За один только день, сидя у окна с трубкой, все можно было вспомнить, ничего другого не замечая вокруг.
Не услышала она и на этот раз, как распахнулась дверь у нее за спиной, а только увидев в стекле окна тени, оглянулась на адъютантов Тамилы. Открыв холодильник, они укладывали в него продукты, закупленные по поручению Тамилы. Когда один из них, старший, захлопывая холодильник, заговорил с ней, она по его губам догадалась, что он сказал.
— Так у тебя, старая глушня, все добро могут вынести.
— У меня нечего выносить, — вынимая изо рта трубку, ответила Изабелла.
По его лицу она поняла, что он не поверил ей.