Цвингер
Шрифт:
Но в такие периоды замечательно работают обоняние и слух. Что там звякает? Разбирают кабины и на этом пляже? Что они со мной думают сотворить? Что сотворят с Мирей, если, конечно, она еще живая? Я, естественно, на Наталию зол как черт.
И все ж гадаю: докумекает ли она меня бежать выпутывать? И додумается ли Джанни? Или, что было бы лучше всего, потрудятся ли они уведомить полицию?
Кстати об «уведомить». Хвать-похвать. Нет, конечно, телефон у меня отобрали из кармана. А вот зачем забрали носовые платки? Во что сморкаться мне? Насморк, с другой стороны, от перепуга вроде бы подсыхает.
Перепуг не маленький, м-да. Что меня ждет? Просто убьют? Или перед смертью станут мучить? Выбора,
Хорошо, если Нати и Джанни догадаются бензозаправщика спросить.
Ох, музыка, гоп-ца-ца хамское, не даст расслышать мой голос. Проори я хоть всю жизнь.
Да и кто будет слушать? Кому вообще я нужен?
Общупаем помещение. Хотя глаза уже привыкли к темноте. Так что не обязательно щупать. Стены можно и рассмотреть. В принципе кабинка пуста. В ней есть крючки на стене, шкафчик какой-то порожний. Защелка двери — проворачивается вхолостую, замкнута снаружи на ключ. Под стеной что-то прямоугольное. Ух ты, какое везение, вот тебе!
Это чемодан. Полный одежды чемодан. Вот я из него вытащу что-нибудь мягкое. Наконец тихо, темно и нет никаких срочных дел. Подстелю и высплюсь перед геройской смертью…
Что в чемодане в том? Зловонные отрепья, как те, что были на нищем? Ну, не до разборчивости. Обмотаюсь, потому что невесть сколько придется зимовать тут.
Виктор, ты оптимист! Не исключай, что они решат вопрос самым скорым образом!
И все-таки, если будут держать взаперти, замерзну без движения и солнца.
На календаре, заметим, октябрь. Вчера была гроза, песок сырой, на стенах испарина.
О, погреться будет чем. Первым делом из саквояжа вылезла дутая куртка «Монклер». Такая, как они купили Бэру позавчера во Франкфурте. Свитеры, рубашки… Э, на сорочке инициалы.
Виктор подсунул вышитые буквы к дырочке от сучка, через которую внутрь темной конуры попадал пробивной луч. Инициал читался так: D. R. B.
Виктор потер глаза. Почистил бы очки, да не было очков. Щипнул себя за ухо. Чувствительность есть, будто в реальной жизни. Если бы не ирреальность происходящего, сомнений в том, что это вправду, быть бы не могло. Надо решить: или Виктор спит, или он галлюцинирует.
Если отставить обе гипотезы, по логике… Кому никак не может принадлежать чемодан? Он не может принадлежать Бэру, который с этим чемоданом сейчас в Москве. А кому одному он только и может принадлежать, и принадлежит, судя по содержанию, и только ему одному на всем большом белом свете? На белом свете он может принадлежать только Дэвиду Ренато Бэру, с этими вещами внутри и с D. R. B.
В чемодане, во внешнем кармане, кипа бумаг. Поднести к свету. Что? А вот что, новый подарочек, милый Вика. Первая бумага начинается: «В Комитет госбезопасности…» Машинопись, как и прочие. Под машинописью — шелковый галстук. Виктор подносит и его к лучу. Да, светло-серый с багровой мережкой, Бэров типичный. Но что это? Бурое что? На ощупь — шершавое. Заскорузлая кровь. Дрожа, Виктор отбрасывает, как гада, перемазанный кровью галстук.
Значит, Бэру отрезали голову? Недаром, значит, народ во Франкфурте ходил у Роберта спрашивать, на месте ли Бэрова голова и, кстати, тоже и Викина?
Ясно. Ясно, что Бэру тоже дали в аэропорту, точно как Вике, рукопись. Когда он подходил в Шереметьеве к двери «Зеленый коридор — нечего декларировать», Бэра догнал кто-то и ткнул ему в чемодан пачку страниц. А потом Бэр летел. Летел в Италию. Навстречу своей гибели. В самолете «Аэрофлота». Гладкопричесанная стюардесса подходила к каждому ряду с выражением психмедсестры, каждую фразу решительно рубила на ломти: «Так? Тут, пожалуйста?» Рядом сидел человек, перелистывал новомодный
А потом Бэру отрезали голову.
Эта веселая компания сначала подсовывает рукописи, а потом отрезает головы.
Теперь, Виктор, ты хоть знаешь точно, что именно тебе скоро отрежут! Ясность лучше незнания.
А пока что почитаем перед смертью, любопытно все-таки, что Бэру всучили.
В Комитет госбезопасности поступили материалы о провокационных действиях бывшего члена Союза писателей СССР Плетнёва Владимира Николаевича, 1906 года рождения. В сентябре 1966 года Плетнёв выступил на недозволенной сходке в окрестностях развлекательного парка, расположенного в Сырецком лесу (г. Киев) с клеветническими нападками на национальную политику партии в области архитектуры. Призывал к представлению полной свободы публиковать порочные и политически вредные измышления. Партийная организация КОСП за антипартийное поведение на собрании исключила его из членов КПСС.
Учитывая изложенное, а также то, что Плетнёв продолжает оказывать вредное политическое и идеологическое влияние на свое окружение из числа интеллигенции и молодежи, считаем дальнейшее пребывание Плетнёва в Советском Союзе нецелесообразным, в связи с чем можно было бы не препятствовать его выезду в Швейцарию.
С МВД СССР (тов. Шумилин Б. Т.) согласовано.
Просим согласия.
Ого! Это впрямь вытащено из личного дела Лёдика. Причем московского.
Нет, не нагоняли Бэра незнакомцы в Шереметьеве. Это он осознанно где-то достал.
Почему же Бэр убеждал, что с Конторой он ни духом и ни сном? А у самого в саквояже кагэбэшные досье почему-то вылеживаются.
Значит, на самом деле он в Конторе потихоньку документы берет? Как! И кто, Бэр!
От всех вранье! От всех ложные подсказки! Не верить! Вместо помощи предательство! Виктор, обхватив виски, сидит и качается, как на молитве старый еврей. Он почти рыдает. Вообще-то Виктор и есть старый еврей. А его беседы с самим собой — или с теми, кто был любим и кто всегда присущ, — не молитвы разве?
Ниже подложена рукопись «Тайны московского двора». Сколько можно! Вика только что прочитал ее конец в старом блокноте. Нет, это предыдущий вариант. Написано медленнее, риторичнее, пышнее. Да, это именно и есть текст, который вынесли из квартиры Плетнёва в Киеве в семьдесят втором. Это первая версия.
Вика вдруг вспомнил, каким мучением обернулся для него читанный в поезде из Кельна новый конец, с «сюрпризиком», то есть с сообщением, что убийство мамы организовал Лео Левкас. И подумал, что Левкас где-то там в Москве и что он, Гамлет, должен и поклялся действовать.
Легко сказать. А с чего начинать? Особенно после того, как сейчас ему, Вике, отрежут голову?
Да-с. А тут вот текст. Еще небось одна тайна далекого, маминого, московского двора тут запрятана. Очередные «Тайны», которые во множестве вариантов вылезают везде.
Виктор продолжал надеяться на спасительные объяснения: нечистая сила? Потеря рассудка? Параллельная реальность? Увы, логика рассеивала мечты. Ничего сверхъестественного. Чемодан стоит в кабинке. И видимо, Бэр сидит где-то рядом, в другой кабинке, параллельно Виктору. Ну а рукопись в чемодане лежит по простому разгильдяйству, и не чьему-нибудь, а тоже Викторову. Эти бумаги не из Москвы. Бэр их увез, сам не ведая, из Франкфурта. Потому что это он, Виктор, по-кретински сам же Бэру их и подсадил, в очередной раз перепутав свой багаж с Бэровым. Тут и «Фацеция» отлично известная. Весь набор. Спасибо еще, что таможня не придралась.