Цвингер
Шрифт:
Десять часов. Среди всего дурдома, зажав пальцем второе ухо, Виктор пытается расслышать, что ему толкует по телефону Бэр, который уже прилунился в Москве.
— Тут полночь. Меня приехал встретить наш московский Сергей, вам большой привет от Сергея. В филиале все спокойно, насколько может быть спокойно в Москве. Сергей меня везет из Шереметьева, и мы, естественно, застряли в пробке. Вокруг все эти машины грязные и близкие, их тысячи, на сантиметр от нашей, и ни одна не шевелится. Туман с песком залепляет ветровое стекло. Сергей ездил в яковлевский фонд. Видел подготовку похорон. Рассказывает, поверите, Зиман, в голове не укладывается. Это никак не назвать
— Понятно. Завтра, кроме похорон, назначен еще и Федеральный совет по архивам. Вам напомнил Сергей?
— Да, напомнил. И я уже созвонился с Павлогородским и договорился о встрече на завтра, на этом совете по архивам. Мирей не проявилась?
— С Мирей, похоже, сложности. И именно поэтому, Бэр, время не терпит. К вам есть просьба. Можете ему перезвонить? Мне очень неловко, но это срочно. Попросите Павлогородского узнать, что случилось с архивами Плетнёва, хранившимися в киевском ГБ. Пусть узнает быстрее, хорошо бы прямо завтра. Это суперважно. И еще… У меня просто нет слов. Огромное спасибо, Бэр, за то, что вы для меня сделали!
— Да я ничего еще пока не сделал. Вот только начинаю вам помогать.
— Ложная скромность. Я вам на всю жизнь благодарен, Бэр.
— Да за что? Скажите лучше, какие все-таки сложности с Мирей возникли?
Прервалась связь. Ну и прекрасно. Что бы Виктор мог ему сейчас ответить? Виктор тычет телефон в карман и видит: сушевые палочки он тем временем наломал о столешницу на дюжину заостренных щепок-лучин. Пожав плечами, официант протягивает руку в белой перчатке и принимает обломки в ладонь. Хладнокровно передает Виктору новые палочки взамен раскрошенных, обвязанные лентой.
Прощаться со всеми. Сэм Клопов с набитым ртом сердечно машет. У шоколадного фонтана маячит Роберт: он все еще взволнован почетным поручением, которое переменило для него перспективы работы и карьеры. Не знает, какими словами говорить спасибо Виктору. С его уст спархивает нежнейшее:
— Нит гедайге!
Пятница, 21 октября 2005 года, Франкфурт — Версилия
— Зай гезунт! — отвечал Роберту Виктор в путаной дреме. Сон был на идиш, из жизни отъезжантов в Палестину. Их с Робертом ссаживали с корабля на неухоженный берег, они оказывались в кипрских лагерях. Напряжение во сне было разлито в каждой детали. Мука, страх, ожидание, жар. Во сне в ноздри Виктору не поступал воздух. Похоже, евреев уже гнали из лагерей в душегубку. Виктор разинул, как верблюд, рот и втягивал воздух полной грудью — и как-то сумел избежать этой участи. Сон, слава богу, оборвался диким звоном телефона.
Ульрих!
— Ну, у тебя что новенького?
Продрать глаза — в гортани наждак — обругать Ульриха — и понять, что его звонок был спасением. Иначе прости-бы-прощай Викин самолет. Курц совершил чудеса и позднейшим вечером перезаказал ему новый билет, на этот раз на утренний рейс в восемь тридцать. То есть надо вылетать пулей из отеля без четверти семь. Сейчас шесть. А Виктор, забыв попросить о побудке, рисковал бездарно проспать полет.
Ответ Ульриху на оставшихся голосовых связках. Хотя их
— Во-первых, болгары мне отдали документы, Бэр им выдал чек на тридцать тысяч, вообрази. Когда успел? В голове не укладывается. Он очень щедр. Но не очень последователен. Ведь он собирался ругаться с ними и торговаться за одну или полторы тысячи! И тут же дал тридцать. Спасибо ему, конечно, но это все-таки хотя и благородный, но маразм. Что до болгар, то с болгарами я распрощался, похоже, окончательно. Они были кем-то напуганы. За ними гоняются черноглазые небритые хулиганы. Это мусульманские мстители за карикатуры. Устроили облаву на Зофку. Объяснить это я тебе не могу, Ульрих.
— А Мирей и компьютер?
— Зофка с Черномором заверяли и божились, что непричастны к компьютеру и к налету на квартиру. Их только волновали моджахеды. И их понять можно. Так что они, спасая шкуру и чек, стремительно покинули Франкфурт и возвращаются в Болгарию.
— Да зачем твоя Зофка моджахедам! Это же, Виктор, она, наверно, разыграла для того, чтоб от тебя отвязаться. Я же тебе говорил, что это страшные люди. И ты отпустил их? Не узнал, как найти их сообщников? Партнеров? Которые похитили Мирей? Которые устроили на тебя засаду в аэропорту? Ну что ж, как хочешь! Они еще не такую засаду теперь тебе приготовят! Я бы на твоем месте поопасался еще и за Наталию.
Надо же Ульриху доводить меня до родимчика с утра.
Разговаривая, Виктор — не способный на многостаночничество, как Наталия, однако требуют обстоятельства — умывается свободной рукой, будто кошка лапой, плюхается, чтобы обуться, возле орехового пресса для штанов, а мокрые вчерашние ботинки, чтоб не изгваздать ковер, ставит на вброшенный под дверь из коридора ежедневный бюллетень выставки.
— Пощади, Ульрих, страшно. Есть в твоих словах правота. Но что я мог поделать? Меня скрутили вышибалы из секьюрити… Про Наталию не надо, умоляю. Я и так уже от страха не чую ног.
К слову о ногах. Оба ботинка, которые почему-то оба на левую ногу, на глянцевый фасад буклета не умещаются, и Виктор растягивает бюллетень нараспашку. Видит надпись «Омнибус». Надо же, и тут об «Омнибусе». Главная новость — торги ватрухинские. Ишь, какие напечатаны яркие фото…
— А-а! Господи! Представь, Ульрих, что я вижу! Передо мной красуется этот самый болгарин, за моим столом.
— Где, прямо у тебя в спальне твоей гостиничной?
— Да нет! На фотографии в бюллетене выставки. Болгарин Чудомир. А подпись почему-то: «За агентским столом знаменитого „Омнибуса“ Дэвид Ренато Бэр проводит аукцион на архив Ватрухина». Тут же сидит костлявая крашеная болгарка и во врезочке кадрик из телеинтервью о Ватрухине, скриншот.
— Чей копирайт снимка? — спрашивает Ульрих.
— Любезность «Никсоса». О боже, «Никсос» — это же корейцы, с которыми контракт Бузони. Ну да, они рано утром в четверг должны были прийти знакомиться и, как предупреждала Мирей, апдейтировать отношения. Ну или апгрейдировать. Короче, сфотографировать должны были меня. Прийти за стол и снять. О-о, Ульрих, с ума сойти, я, кажется, догадываюсь. Черномор Чертовский, негодяй, выдал корейцам себя, волосатого, за Бэра! Бессовестный мафиоз!
На эти вопли Ульрих отзывается следующим: