Цветы на чердаке
Шрифт:
— Я могу представить Раймонда, целующего Лили так, как ты сейчас целуешь меня, — я говорила, задыхаясь, одновременно желая и остановить его, и чтобы он продолжал. — Но я не могу представить, как они делают то, что дальше.
Слова заставили его приподнять голову. Слова заставили его вновь посмотреть на меня с тем же интересом, странные маленькие огоньки блестели в его глазах, которые постоянно меняли цвет.
— Кэти, а ты знаешь, что дальше? Краска залила мое лицо.
— Да, я знаю, насколько могу судить. А
— Конечно, я знаю. В самый первый день в школе, мне рассказали мальчишки в раздевалке, все старшие мальчики только и говорили об этом. И эти слова на стенах, из четырех букв, я их не понимал. Но они мне скоро объяснили; во всех деталях. Девочки, бейсбол, девочки, футбол, девочки, девочки, девочки, они говорили только об этом и о том, чем девочки отличаются от нас. Это столь возбуждающая тема для большинства мальчиков и мужчин, я полагаю, тоже.
— Но не для тебя?
— Для меня? Я не думаю о девочках и сексе, хотя я попросил бы Бога, чтобы ты не была так чертовски хороша! И было бы лучше, если бы ты не была все время рядом и не была так доступна.
— Так вот что ты думаешь обо мне? Значит, по-твоему, я хороша собою?
Подавленный стон сорвался с его губ, стон, больше похожий на крик. Он вскочил и сидел теперь прямо, глядя на то, что открывал мой распахнутый свитер, потому что веер из волос уже сдвинулся с прежнего места. Если бы я не отрезала верх у моего трико, он бы не увидел так много. Но я должна была отрезать, потому что лямки стали мне коротки. Дрожащими, прыгающими пальцами он застегивал пуговицы моего свитера, не глядя мне в глаза.
— Заруби себе на носу, Кэти. Конечно, ты хороша собою, но братья не должны думать о своих сестрах как о девушках — никогда никаких чувств, кроме терпимости и братской любви, и иногда ненависти.
— Я надеюсь, Бог пошлет мне смерть в ту минуту, когда ты возненавидишь меня, Кристофер.
Его руки поднялись, чтобы спрятать лицо, а когда он вновь показался из-за этого щита, то уже улыбался, бодрый и веселый, и прочищал горло.
— А ну давай, нам пора вниз, к близнецам, пока они не выжгли себе глаза дочерна, пялясь без конца в эту подзорную трубу для дураков.
Мне было тяжело подняться, хотя он помогал мне. Я стояла, прижимаясь к нему щекой как раз у его сердца. И хотя он хотел быстро отстранить меня, я прижалась теснее.
— Крис, то, что мы сейчас делали — это был грех? Он снова прочистил горло.
— Если ты так думаешь, то да.
Что это был за ответ? Если оставить мысли о грехе, то эти минуты, когда мы лежали на полу, и он касался меня так нежно волшебными трепещущими пальцами и губами — эти минуты были лучшими из всех, что мы провели в этом отвратительном доме. Я взглянула на него, чтобы увидеть, что он думает, и увидела нечто странное в его глазах.
Это
Рука об руку мы спустились к близнецам, где Кори бренчал на банджо, не сводя глаз с телевизора. Он взял гитару и стал наигрывать свое собственное сочинение, а в это время Кэрри напевала стихи, которые тоже сочинил он. Банджо было для бодрых мелодий, под которые легко маршировать. А эта мелодия была как дождь, стучащий по крыше, тягучая, мрачная, монотонная.
Никогда не увидим солнца, Никогда не найдем себе дом, Никогда не почувствуем ветер, Никогда не пройдем под дождем.
Я села на пол рядом с Кори, взяла у него гитару из рук, я ведь тоже умела играть немного. Он учил меня, он всех нас учил. И я спела ему особенную, грустную песенку Дороти из фильма «Волшебник Оз» — этот фильм близнецы обожали и готовы были смотреть без конца. Но когда я кончила, петь о синих птицах, что летят над радугой, Кори спросил:
— Тебе что, не нравится моя песня, Кэти?
— Ну ты же знаешь, что нравится, Кори, но она такая печальная. Как насчет того, чтобы написать чуть-чуть другие стихи, повеселее, и чтобы в них была надежда?
Мышонок был у него в кармане, только его хвост торчал наружу, потому что он забирался все глубже за хлебными крошками. Микки проделал вращательное движение, и вот его голова уже торчит из кармана рубашки, а в передних лапках у него кусочек хлеба, от которого он принялся деликатно откусывать. Выражение лица Кори, когда он смотрел на этого своего первого в жизни любимца, тронуло меня так глубоко, что я отвернулась, сдерживая слезы.
— Кэти, ты знаешь, мама никогда ничего не говорит мне про моего малыша.
— Она просто не заметила его, Кори.
— Но почему?
Я вздохнула, в самом деле не зная, кто же и что же такое теперь наша мать, если не чужая женщина, которую почему-то мы должны любить.
Смерть — это не единственная вещь, которая может отобрать у вас всех, кого вы любите и в ком нуждаетесь. Теперь я знала это.
— У мамы теперь новый муж, — сказал Крис бодро. — А когда ты влюблен, тебя ничего не интересует, кроме своего счастья. Но довольно скоро она заметит, что у тебя новый дружок.
Кэрри разглядывала мой свитер.
— Кэти, что за пятно у тебя на свитере?
— Краска, — сказала я без малейшего колебания. — Крис пробовал поучить меня рисовать и совсем с ума сошел, когда увидел, что моя картинка лучше, чем любой из его рисунков. Взял да и брызнул красной краской прямо в меня.
Мой старший брат сидел с непроницаемым выражением лица.
— Крис, Кэти и правда умеет рисовать лучше, чем ты?
— Раз она так говорит, значит так оно и есть.
— Где ее картинка?