Цветы дальних мест
Шрифт:
Шофер водовозки бывал всегда тот же.
Пыльный вылезал из кабины в черной на спине и под мышками рубахе в линялую клетку, в рыжей после долгой носки утловатой кепке, всегда сбитой наперед. Пока летал парень в дом за бочкой, за флягами, шофер присаживался на корточки в призрачной тени от выступа крыши. Свесив голову, он задумчиво поплевывал на песок.
Парень завидовал ему.
Парню представлялось, что ездить по всей пустыне от восхода, когда земля зыбится и косыми полосами, сбегающими с востока, лоснится под росой, до заката, дремуче-дымного и жгучего в этих местах, дребезжать целый день по разношенным ухабным колеям, скользить
Пепельная тень от крыши бывала в этот час узка, от нее отходила и еще одна, круглая, — от головы шофера. Он кивал парню: мол, наливай сам. Парень снимал с облупленного крюка на кузове пыльный шланг, толстый и шершавый на ощупь, смятый по длине игрушечной гармошкой. Вода гулко ударяла о дно фляги.
— Курить есть? — спрашивал шофер.
— Вон на лавке.
Шофер лениво закуривал.
— А где ваши-то все? Что ты все один да один?
— Они с утра уезжают. Возвращаются к четырем.
Шофер морщился. Сплевывал в очередной раз. Сдвигал на затылок кепку, и видны делались потемневшие от пота, русые свалявшиеся волосы.
— Ищете, что ль, ископаемые? — задавал он всякий раз один и тот же равнодушный вопрос.
— Нет, — откликался парень с готовностью и сегодня все наново объяснить. — Дешифровкой аэроснимков занимаемся.
— Это как?
— Ну, составляем геологические карты района. У нас есть снимок, с самолета полученный…
— Понятно.
Шофер, зевнув, отбрасывал едва начатую сигарету.
— Как зовут-то?
— Меня? Вадим.
— Понятно, — повторял шофер. Но своего имени не называл.
Тем разговор и кончался.
Водовоз залезал в кабину, козырял молча, заводил мотор. Водовозка трогалась — парень долго смотрел вслед, пытаясь угадать, в какую сторону теперь направится шофер, — вскоре скрывалась за взгорком. Тогда парень принимался затаскивать в дом полные фляги, потом закатывал бочку…
Прошел полдень.
Превозмогая истому, парень поднялся с лавки. Отправиться с ходу на кухню было выше сил, так что он сперва побродил по комнатам, заглядывая во все углы, — искал богомола, что пропал прошлым вечером. Разумеется, никого не нашел. Переступил порог кухни. Здесь был влажный полумрак.
Окошки подпотолочные занавешены, земляной пол спрыснут и выметен. Пахло молотым к завтраку кофе, а от сохнувших на веревке кухонных полотенец — сухими грибами.
На столе, на середине, одинокостью своего стояния не на месте как бы подчеркивая важность содержимого, рисовалась большая темная кастрюля. Парень подошел к ней, приподнял крышку и сперва лишь издалека потянул воздух носом. Но не сдержаться было. Он извлек из кастрюльного чрева обкатанный серый голыш, служивший прессом, вытащил полуутопленную в черно-ржавом соке глубокую тарелку с прилипшими по обводу двумя лавровыми листиками, нюхнул вплотную, разогнулся и стал любоваться.
Пышная парная баранина, нарезанная крупно, мариновалась там, в душной утробе. Купалась в уксусе, питалась перцем, сочилась и истекала.
Парень снова согнулся. Припал, задохнулся, сглотнул, почмокал. Тихо, словно боясь разбить, убрал тарелку на место, водрузил камень,
Впрочем, всем ли интересно наблюдать, как неловко парень срезает кожуру, оставляет глазки?.. Осмотримся-ка получше.
С первого взгляда видно — хозяйство здешнее заведено примерно.
Вдоль стен кухни выстроились вьючники с лысоватыми фанерными крышками, набитые непортящимися продуктами, а также полуфабрикатами. В углу громоздились новые, тинно-зеленые и старые, линялые и выцветшие баулы, поверх лежало несколько волосатых мотков веревки, восьмерка шелкового шнура. Стояли ведра: алюминиевые и одно оцинкованное, две новенькие фляги и стянутая ржавыми обручами бочка, большой бидон и бидон поменьше с крышкой на бечевочке.
На полках, сколоченных из привезенной с собой фанеры, умещались всякого размера миски; одна в другую наставленные боком — так, что получалась шаткая на глаз пирамида, — темноцветные эмалированные кастрюли; виднелся толстостенный чугунный сотейник.
На гнутых гвоздях по стенам были развешаны: жирночерные, в густой давней саже, сковороды; дуршлаг; шумовка на длинной ручке, обмотанной изоляционной лентой; толкушка для пюре, подвешенная на пластмассовом красном проводке; доска для разделывания мяса, массивная и растрескавшаяся, и две доски поменьше, на одной из которых кто-то выжег давно, от скуки видно, стершийся уже кособокий домик с трубой. Наверху, под потолком, на протянутой специально вдоль всей стены доске, мерцал ряд жестяных, красными и синими квадратами украшенных, металлических банок для круп. Завершал это великолепие веер отточенных с неимоверным старанием кухонных ножей с тяжелыми ручками, торчавших из подставки на столе.
Не забыть бы, впрочем, и газовую плиту. Две конфорки, три пузастых баллона и змея шланга к одному из них: стальная спиралька на хвосте, серо-крапчатый редуктор вместо капюшона.
Было и всякой всячины, глазом неохватной. Баночки, тряпочки, ситечки, мерочки, вазочки, ступочки, рюмочки, крышечки, ключечки, ложечки, кружечки, пробочки, ежички, цапочки, щеточки, венички, терочки, блюдечки; а по диагонали из угла в угол — толстый шнур, на котором на запекшихся веревочных петельках развешаны куски бараньей туши: бордово-черные, с млечно-голубыми сухожилиями, с видными кружками чернильного клейма, в желтоватом жиру, кой-где зазеленевшие и прикрытые небрежно марлей — от мух.
Из этого-то мяса и предстояло парню готовить суп и второе.
Однако, спросите вы, кому в голову пришло к такому-то хозяйству подпустить ленивого и неумелого парня? Была вручена ему, конечно, поваренная книга, настрого сказано сверяться во всем по ней. Да и устно дадено наказов и советов. Но все одно, коли уверен человек, что котлеты делаются из уже проваренного мяса, так ведь сперва варить поставит, а потом уж в книгу полезет.
Нужен был на кухне женский глаз. Но так уж было договорено: коли не найдется повариха на месте, будет на кухне парень. Повариха не нашлась. Парень варганил кое-как супы из концентратов, мастерил невиданные какие-то блины из блинной муки, макароны опускал конечно же в холодную воду и, получая за кулинарные свои старания лишь нагоняи и взбучки от начальства, нарекания от остальных, уверен был, что работа других, в отличие от его собственных обязанностей, — сплошное развлечение.