Цветок Прерий
Шрифт:
– Джеронимо больше не следит за нами, – сказал Кэл. – Он поверил мне, и в горах он чувствует себя в безопасности. Этой ночью никто не будет охранять лагерь. Все, кроме Исти и Бея, слишком пьяны. И, мне кажется, горные апачи захотят уйти с нами.
– Ты хочешь бежать этой ночью? Так скоро? – спросила Маккензи, затаив дыхание.
– Мы никогда не уйдем от них, если дождемся, что Джеронимо уведет отряд в укрепление. Он сказал, что подождет еще один день, пока женщины закончат приготовление лофофоры, но он может передумать. Надо уходить сегодня, Мак. Сегодня
– А если нас схватят?
В ответ на это Кэл лишь поднял брови. Маккензи поняла, что удастся или не удастся их побег, но жизни среди апачей придет конец.
Кэл пошел разговаривать с Исти и Беем, а Маккензи осталась ждать, сидя на одеялах. Когда Кэл вернулся, он сказал Маккензи, что горные апачи действительно хотят бежать вместе с ними, но нужно подождать несколько часов. К тому времени мужчины, которые все еще пьют у костра, будут в бессознательном состоянии.
– Я бы предпочел убраться отсюда без шума и драки, – сказал Кэл, – я не хочу сражаться со своим народом и убивать этих людей.
Маккензи были понятны его чувства, но у нее были свои причины для того, чтобы не ввязываться в драку. Ей не хотелось, чтобы индейцы убили кого-нибудь из них.
– Ты дрожишь, – заметил Кэл, опускаясь на одеяло возле нее, – тебе холодно?
– Я боюсь, – ответила она.
– Маккензи Батлер боится! Я рад слышать это, Мак. Это значит, что ты умная женщина.
Она задумчиво посмотрела на Кэла.
– Не то, чтобы я очень боюсь, что нас убьют. Рано или поздно все умирают. Это страшнее… – она вздохнула. – Однажды я видела семью, которую привезли после нападения на их повозку людей Витторио. Они ехали в Калифорнию, и их путь лежал через Тумстоун. Это было несколько месяцев спустя после смерти папы. Я повстречалась с ними в лавке, очень милые были люди… А на следующий день нашли их повозку. Их… их…
Кэл взял Маккензи за плечи и повернул к себе лицом.
– Мак, даже если нас поймают во время побега, ни один индеец не дотронется до тебя. Это я тебе обещаю. Никто, кроме меня, не прикоснется к тебе.
Маккензи поняла, что он имел в виду.
– Разве ты еще не поняла, что мне можно верить?
– Да, я верю тебе, – сказала она спокойно.
– Тогда забудь все, что случилось с теми несчастными людьми, и постарайся уснуть.
– Я не смогу уснуть, – Маккензи протянула руку и дотронулась до его щеки. – Я люблю тебя, Калифорния Смит. И я рада тому, что мы вместе, даже здесь.
Он улыбнулся.
– Лучше бы мы оказались в каком-нибудь другом месте.
Маккензи тоже улыбнулась.
– Если ты в самом деле не хочешь спать, я знаю способ, как скоротать время.
– В лагере, полном индейцев?
– Для этого и существует хижина.
Он нежно уложил ее на одеяла и, опираясь на локти, вытянулся над женщиной. От его близости страх Маккензи стал проходить. В его надежных руках она забыла об опасности, которая бродила за непрочными стенами их хижины. Маккензи собиралась расспросить Кэла о Йанозе, но не стала. У них и без того хватало проблем. Дорога была каждая минута, ведь неизвестно, сколько им осталось жить
– Я люблю тебя, Калифорния Смит.
– И я люблю тебя, Маккензи Батлер, – Кэл поцеловал ее теплыми губами так, будто коснулся легкий ветерок. – Позволь мне доказать, как сильно.
ГЛАВА XIX
Луна спряталась за тучами, когда четыре беглеца вывели своих лошадей из спящего лагеря апачей. Чтобы приглушить стук копыт, к ногам лошадей были привязаны куски оленьей кожи, но эта мера предосторожности была, по-видимому, излишней. Апачи спали крепким сном, оглушенные теквилой.
Группу возглавлял Кэл, последним шел Исти. Маккензи старалась держаться так, как подобает жене индейца – то есть совершенно спокойно, но ее сердце билось так оглушительно, что ей казалось, весь лагерь пьяных индейцев слышит эти звуки.
Вдруг Кэл дал знак остановиться. Маккензи понимала, что нельзя задавать вопросы и нарушать тишину. Уголком глаза она заметила, как Бей и Исти схватились за винтовки. Прошло несколько напряженных минут, и из-за деревьев появилась какая-то тень и остановилась на их пути. Исти и Бей взвели курки, но Кэл поднял руку, удерживая их от выстрела.
– Йаноза! – приветствовал Кэл тень.
– Гошк-ан!
Маккензи знала, что апачи зовут друг друга по именам лишь в особых случаях, и это тихое приветствие означало куда больше, чем могло показаться. В воздухе повисла гнетущая тишина. Если брат Кэла поднимет тревогу, побег обречен на неудачу. Но Йаноза не кричал. Он стал говорить с Кэлом холодным спокойным тоном, слегка запинаясь, потому что был пьян.
Маккензи отошла потихоньку к Исти.
– Что он говорит? – прошептала она.
– Он знал, что Гошк-ан уйдет. Гошк-ан больше не индеец, он больше не хочет умирать вместе с апачами.
Кэл ответил так же кратко и таким же ровным голосом.
– Гошк-ан говорит, что у него есть ради чего жить, ему незачем умирать, – тихо переводил Исти. – Он сказал Йанозе, что все стало другим. Он сам стал другим, Йаноза стал другим. Весь мир переменился.
Вдруг Йаноза шагнул вперед и уставился на Маккензи.
– У тебя есть женщина, ради которой ты хочешь жить, – отрывисто произнес он по-английски. – Она нарожает тебе сыновей, белых сыновей. Еще больше белых людей будут попирать эту землю.
Маккензи было неприятно выслушивать его обвинения, но она терпела. Даже в темноте было заметно, как сверкали от злости глаза индейца.
– Почему белые не хотят жить на своей земле и оставить нас в покое?
Он адресовал вопрос Маккензи, а не Кэлу.
– Белые глупы. У них нет чести. Они убивают землю, роя в ней шахты и разводя уйму скота. Белые хуже мексиканцев.
Он взглянул на Кэла, затем на винтовки в руках Исти и Бея, потом снова обратился к Маккензи:
– У Гошк-ана волосы желтые, как у белых, но он мой брат. Он встал на путь белых людей, но я знаю, что он не запятнает чести, потому что мы вместе росли. Он сказал мне, что ты, рыжеволосая женщина, тоже понимаешь, что такое честь.