Curacao-blue

Шинкарёв Максим

Зной реки …

Лунный блик спит в бокале.

Утопаю,

Я в тебе утопаю…

Стон распластанных тел,

Жизнь свернулась в спираль:

Получи, что хотел,

Гран мерси, дженераль!

Я

закрываю глаза. Я понимаю, что эта картина будет стоять перед моим взглядом долго, очень долго. Возможно, столько, сколько я проживу.

Наши пальцы ласкает

Тёплый ветер реки…

Вскоре выпадут цепи

Сквозь якорный клюз

И споют нам, споют:

Кюрасао блюз…

Я отворачиваю крышку фляжки. Я не пил три месяца, но сейчас я не смогу без алкоголя.

Резкий вкус дешёвого коньяка обжигает язык и горло. Я кривлюсь, морщусь, утираю выступившие слёзы.

Зной реки…

Луч зари на бокале.

Потеряю,

На далёком причале…

Бой прольёт неуклюже

Наш утренний чай…

Ну, послушай, послушай:

Не по-ки-дай!

Я малодушно оттягиваю неизбежное. Неизбежное ли?

Да. Я и правда труслив, а старик предупредил совершенно чётко — я должен умереть. Вот только как — выбирать мне.

Наши души терзает

Тёплый ветер реки…

Вскоре втянутся цепи

Сквозь якорный клюз

И споют мне, споют:

Кюрасао блюз…

Я поднимаюсь со стула. Коленом становлюсь на постель.

Мои руки протягиваются и смыкаются на твоей шее.

Сжимаются изо всех сил.

Только мне!

Кюрасао блюз,

Кюрасао блюз…

Ты бьёшься, вырываешься, вонзаешь ногти

в мои руки. Тебе удаётся оторвать одну кисть и вцепиться зубами в пальцы. Ты бьёшься, словно зверь, и я вижу твои бешеные расширенные зрачки, слышу твоё хрипение.

Когда всё замирает, в каюту проскальзывает стюард, ждавший под дверью.

Вдвоём мы оборачиваем твоё тело в простыню и вытаскиваем его по коридору. Я вижу, как кровь из разодранных твоими зубами пальцев оставляет на ней расплывающиеся пятна.

— Стой!

Стюард снимает простыню.

— Ещё по реке поплывёт, зачем нам лишние вопросы, — поясняет он — я потом сожгу в кочегарке. Взяли!

С тихим плеском твоё тело принимает река. Белое пятно посреди мерцающей темноты.

А потом в глубине возникает короткий плеск.

— Кайманы, — поясняет стюард. — Ну всё, по местам. Давай двигай. Кровью не наследи.

Я сижу на чемодане, курю и смотрю с причала на реку, в которой медленно и неторопливо двигаются чёрные тела тварей.

Закат догорает.

Луч света вырывается из-за моей спины, и в реке вспыхивают пары ярких точек — глаза кайманов, отражающие свет фонаря.

— Как вы себя чувствуете, господин? Вы здоровы? Могу я вам чем-то помочь?

— Вполне, — отвечаю я подошедшему из сумрака человеку. — Вполне. Я просто сижу и вспоминаю. Я был тут двадцать пять лет назад. Приду попозже, если вы не возражаете.

— Гостиница тут недалеко, сто метров вверх по холму. Мне вас подождать?

— Не стоит, друг мой. Не стоит. Я подойду через полчаса. Мне нужно ещё посидеть тут и вспомнить кое-что важное. Вы идите себе, если хотите, вот вам мои документы, можете меня записать.

Я протягиваю паспорт.

— Хорошо, сэр. Сделаю всё в лучшем виде.

— Нисколько не сомневаюсь, друг мой. Я скоро, не переживайте.

— Тогда возьмите фонарь.

— Да мне особенно незачем.

— Зачем же идти наверх в темноте? Возьмите, сэр.

— А как же вы?

— У меня есть ещё — вот, смотрите.

— Вы очень предусмотрительны.

— Благодарю вас, сэр. Буду ждать вас. Приятных воспоминаний.

— Благодарю.

Я выбрасываю окурок в воду. Прикуриваю ещё одну.

Осталось немного. Иностранный легион. Двадцать пять лет игры со смертью. Глупой, бессмысленной игры. Настолько глупой, что мне не удалось в ней проиграть.

Отвратительно.

Бессмысленно.

Двадцать пять лет, выброшенных на совершенно, безумно бессмысленное времяпрепровождение.

Я не солгал тебе тогда, когда говорил, что я умер.

Я и правда умер, хотя полагал, что лгу, говоря тебе это.

Просто надолго отложил погребение.

Впрочем, это можно исправить.

Сейчас я докурю.

Самое время поплавать немного.