Curacao-blue
Шрифт:
— Вы безумец.
— Конечно. Выпейте со мной.
— Эй, бой! Да где тебя носит, колченогое отродье черепахи! Принеси виски!
— Вы переходите к тяжёлой артиллерии, капитан?
— Мне нравится ваше сравнение, генерал.
— Это средней тяжести, капитан.
— А что же тяжелее?
— Хорошая, добротная авиабомба. Очень чистое оружие, если попадает в цель. Немного сажи и никакого сопротивления.
— Вы сбрасывали такие?
— Нет. Я обычно находился в составе уворачивающихся.
— Вы были очень вёртким?
— Очень.
— Это совершенно неоспоримый аргумент, генерал! Выпьем!
— Ваше здоровье.
— Скажи мне, что с тобой случилось?
— Да ничего особенного. Детство в рабочих предместьях, потом отрочество на ферме, потом глупое бегство в Париж, там попытка богемной жизни и разгрузка вагонов. Теперь река и ты.
— Господи, какой же ты глупый.
— Не жалуйся.
— Я не жалуюсь. Завтра пароход пристанет к этому твоему острову и ты сойдёшь на берег. А я поеду обратно.
— Да.
— И там будут опять эти приёмы, этот снобизм, эти морды с врождённым геморроем, эти сухие твари, которых там принято заводить в юности и называть жёнами. А потом и я стану такой тварью. И тогда я пойму, что ты был прав, а я безумна.
— Не поймёшь.
— Почему?
— Так что же случилось с вашей рукой, генерал?
— Вы никогда не унимаетесь, капитан?
— Никогда, мой генерал. Иначе зачем начинать?
— Вы правы. Ну что ж, история была вполне себе заурядной. Мы сидели в каменном подвале и пили. В нас уронили хорошую, добротную авиабомбу. Она пробила каменный свод, взорвалась и осколки накрыли нас. А потом загорелся бензин в канистрах, которые мы там держали. Сначала руку мне покромсало осколками, потом поджарило. Всё заурядно и просто.
— Как же вы выжили?
— Несложно. После авиаудара за нами пришли солдаты противника. Им хватило ума вытащить меня из огня.
— Вы попали в плен?
— Нет, такой роскоши в тот раз не полагалось, не тот был случай. Я убил своего спасителя и убрался подальше.
— И всё равно, генерал, вы не из слабых. Я восхищаюсь вами. Выпьем!
— Выпьем, капитан. Но это будет последняя. На сегодня хватит.
— Как скажете, мой генерал. Как скажете.
— Ваше здоровье, капитан.
— Ваше здоровье, мой генерал! За вас!
— Как скажете.
— Ну что же, приятного вам отдыха, мой генерал! Если что, помните, через две недели мы придём снова, и я буду благодарен судьбе за возможность снова выпить с таким выдающимся человеком!
— Спасибо, капитан. Вы переоцениваете мои достоинства.
— Достоинства такого человека невозможно переоценить!
— Всё возможно, мой капитан. Будьте здоровы!
— Будьте здоровы и вы, мой генерал!
Волны реки накатывают на каменистый берег.
Теплоход скрывается за поворотом.
Я сажусь на чемодан и вспоминаю старую, единственную стоящую мою мелодию.
Зной реки…
Лунный блик спит в бокале,
Мы случайно
Вдруг
Мои губы шепчут слова, написанные той ночью. Ты спала, и твои тёмные волосы укрывали истерзанную подушку.
И над тихой водой,
Пусть не знаю кто ты,
Я сегодня с тобой,
А в стакане цветы,
Эту строфу лучше всего было бы произнести тебе. Но ты спишь.
Наши волосы треплет
Тёплый ветер реки…
Вскоре втянутся цепи
Сквозь якорный клюз
И споют нам, споют:
Кюрасао блюз…
Я лгу. Я лгал тебе сегодня. Нет, не тогда, когда говорил про детство в парижских предместьях, не про адову работу на ферме у троюродного родственника после ухода родителей, не про отвратительный и жалкий период завоевания “богемы”.
Скоро ты узнаешь. А может, и не узнаешь, если я сделаю всё верно.
Зной реки…
Лунный блик спит в бокале,
Утолим мы
Нашу боль и печали…
Нашу ли? Этот старик говорил со мной, и лицо его было образцом аристократического стиля. Твёрдые черты, ровный тон. И сумасшедшая, безумная боль в зрачках.
Там где койка в каюте,
А в зеркале – ты!
Ну позволь мне испить
От твоей наготы!
Наши губы целует
Тёплый ветер реки…
Он не мог тебя целовать — ты не хотела. Он совершил ошибку, взяв тебя в жёны.
Вскоре втянутся цепи
Сквозь якорный клюз
И споют нам, споют:
Кюрасао блюз…
Я смотрю на тебя. Постель растерзана, покрывало смятым комком отброшено в сторону. Тонкая простыня накрывает тебя, и понимаю, что тебе жарко, несмотря на то, что открыт иллюминатор. Я смотрю, как дыхание ворошит концы твоих волос, сбившихся на подушке.