Corvus corone
Шрифт:
Он вдруг скинул рюкзак и выхватил из него знакомую Вранцову коленкоровую папку. Рванул голубые тесемочки, раскрыл ее.
— Вот так!.. — вне себя крикнул он. И, выхватив из папки кипу листов рукописи, широким шелестящим веером бросил их на дорогу, прямо в грязную жижу под колеса машин. Бросил еще пачку и, ударившись о кузов проходящего грузовика, листы разлетелись, широко устилая дорогу, наворачиваясь на колеса мчащихся мимо машин.
— Коля, перестань! — в ужасе закричала Глаша, бросаясь к нему. Но он оттолкнул ее, выхватил еще пачку и с силой подбросил высоко над головой. Словно белый купол парашюта, исписанные листы с шумом
— Вот так! Давно бы так!. — трясущимися руками выхватывая из папки листы, бормотал он.
Он замахнулся, но Глаша, кинувшись к нему, помешала, и брошенные листы, с шелестом осыпаясь, упали тут же у ног, устилая белым ковром мокрый грязный асфальт. — Вот так надо! Вот так!.. — вне себя уже бормотал он, топча их, вминая в грязь и расшвыривая своими кирзовыми сапогами.
— Коля, перестань! Что ты делаешь? — голосила Глаша, выхватывая из–под ног листы растерзанной рукописи.
Несколько прохожих остановились, в недоумении наблюдая эту сцену. Водители оборачивались из проносящихся мимо машин.
— В грязь их, в грязь! — не унимался Везенин, с ненавистью втаптывая намокающие и пачкающиеся листы в талый снег. — Нечего бумагу марать! Нечего деловым людям мешать! Ишь выискался! Умней всех хотел быть!..
— Остановись! Что ты делаешь?.. — причитала Глаша со слезами на глазах. — Это же первый экземпляр.
— Ничего, ведь рукописи не горят! Ха–ха! И в воде не тонут!.. — с безумным смехом закричал Везенин и швырнул оставшиеся листы вместе с папкой в реку через парапет.
От моста неторопливой вальяжной походкой, присматриваясь, что здесь происходит, приближался румяный милиционер в ремнях, с серым брусочком рации на груди.
— В чем дело, гражданин? — хмуро спросил он. — Почему сорите на улице?
— Мы все уберем, — пообещала Глаша. — Сейчас же все уберем… Да уймись ты! — дернула она мужа за рукав. — Мы соберем. Не обращайте внимания. Он не пьяный, ни капельки не выпил… Это нервы. Мы немного поссорились, но уже все в порядке. Мы сейчас домой пойдем…
Милиционер молчал, недоверчиво присматриваясь к Везенину.
— Не обращайте внимания, сержант, я просто ненормальный, — ерничая, заговорил тот. — Я девиант. У меня была мания величия, мания грандиоза. Я возомнил, что умнее всех… Но это в прошлом, это прошло. Уверяю вас, я выздоровел. Не надо меня в психушку!.. — выставил он руки ладонями вперед. — Я полностью излечился сам. Я теперь нормальный, как все!.. Белой вороной не буду. Ни–ни! Только строем, только в ногу. Ать–два!.. Все понял. Больше не буду. Все!..
Он ухмыльнулся, показывая, что все в порядке, и даже вытянулся — руки по швам. Но вдруг глаза его закатились, по лицу прошла судорога и, как подкошенный, он рухнул на тротуар, эпилептически колотясь головой об асфальт, словно стремился пробить его лбом. Глаша упала на колени, обхватила его руками, оберегая от ударов, а он в беспамятстве рвался, тянулся к черному от грязи и уже краснеющему тротуару в неистовом стремлении взломать его лбом.
Несколько прохожих, остановившихся поодаль, подошли ближе, вопросительно переглядываясь. Даже на мосту некоторые остановились, пытаясь разглядеть сверху, что происходит. Милиционер, не ожидавший такого, на мгновение растерялся, но тут же доложил кому надо по рации и выскочил на дорогу, давая отмашку рукой.
Мягко тормознув, остановилась катившая
Врач выдернула шприц и протерла место укола ваткой. Почти сразу
Везенин открыл глаза, но взгляд был недоумевающий, мутный. «В машину», — коротко сказала докторша. Кто–то уже доставал носилки, но Везенин с помощью Глаши и милиционера поднялся сам. Чистым платком Глаша вытерла ему кровь на лбу. Все с тем же сонным недоумевающим видом он покорно пошел и сел, нагнувшись, в машину. Глаша, не отпуская платка от его головы, села рядом с ним. «Скорая» рванула и укатила в сторону центра. «Ну все, — сказал милиционер, вновь обретая строгий начальственный вид. — Давайте, граждане, будем расходиться…»
Негустая толпа разошлась недоумевая. Никто толком не понял, что произошло. Даже обсуждать было нечего. Ясно, что ничего особенного: то ли пьяного увезли, то ли сердце у кого–то прихватило на улице. Белые странички рукописи, перепачканные, затоптанные, валялись на тротуаре вдоль парапета. Другие рассыпались по дороге уже со следами шин. Там, где Везенин лежал, их было погуще, в стороне — пореже, поразбросанней. Некоторые, уходя, подбирали листок, вчитываясь в наступающих сумерках в машинописные строчки. Но большинство не обращало внимания, шагая по ним.
Сверху Вранцову было видно, как те листы, что упали в воду, медленно плыли по Москве–реке среди последних, источенных водой, серовато–прозрачных льдин. Их унесло уже далеко — он едва различал их на темной воде. Впереди был Большой Каменный мост, и, может быть, не успев еще затонуть, они проплывут вдоль Кремлевской набережной.
XXIII
О том, что этот молодой человек с очень светлыми, какими–то льдисто–голубыми глазами — следователь, Вранцов догадался в первый же его приход на квартиру, хотя, понятно, удостоверения не видел и разговора его с Викой слышать не мог. Он лишь следил за этим разговором через окно, со своего обычного наблюдательного пункта, пытаясь по их мимике и жестам понять что–нибудь.
Следователь был высок, строен и молод, почти как студент. Одет несолидно: в потертой кожаной куртке, в джинсах и лыжной шапочке, что еще больше молодило его. Но носил с собой почему–то не «дипломат», не модную сумку через плечо, а объемистый черный портфель, с какими ходят немолодые чиновники. Его внешность была смутно знакома, но чем, Вранцов так и не мог понять. Тем более, что сходство здесь было приблизительное, так сказать, общего характера, и едва ли конкретно на кого–то из знакомых следователь этот похож. Да и был он в том возрасте, когда черты лица окончательно не затвердели и внешность не имеет особых резких примет.