Цитадель
Шрифт:
— У меня нет к тебе долгого разговора, Сеид-Ага. Я просто хотел тебе сообщить, что завтра мой сын отбывает к армии, что стоит подле Гимса, и пойдет на Мосул и, наконец, да поможет ему Аллах, возьмет его.
На лице Ширкуха и принца застыло совершеннейшее смятение. Выдать самые сокровенные тайны банде горных убийц! Ассасин, в свою очередь, был ничуть не смущен этой откровенностью султана. Скорее наоборот.
— Да будет, наконец, разрушено и это гнездилище аббасидов! — в порыве некоего вдохновения произнес он.
— Оставим пока вопросы веры, — сухо прервал его султан и нахмурился.
— Да, да, — охотно согласился
Аюб помолчал некоторое время, а потом с видимой неохотой сказал:
— Я еще не решил, как это объяснить эмиру дейлемитов. Я скажу тебе об этом завтра.
Сеид-ага мгновенно засобирался, не прибегая к обычным в таких случаях церемониям. Когда его увели в колоннаду, сын султана тут же выразил свое удивление тем, что его отец, всегда учивший его — благородство превыше всего, свел дружбу с этой шайкой бешеных собак, для которых нет ничего святого.
Султан не стал возражать сразу, не стал оправдываться, хотя все, что говорил сын, было правдой.
— Я воспитывал из тебя воина, теперь начинаю воспитывать из тебя государя, — сказал он. — Я не говорил, что править — это приятное занятие, вроде изюбровой охоты. О мерзостях этой секты я знаю не меньше тебя, я знаю о них такое, от чего у правоверного мусульманина встанут волосы на голове. Но, поскольку я не могу их победить, я вынужден с ними договариваться.
— У нас сорок тысяч всадников в Сирии! — воскликнул принц.
— Да, — подтвердил Ширкух.
— Даже если я брошу их всех против ассасинских замков, понадобятся годы, чтобы выпотрошить эти орлиные гнезда. А в это время персы и назореи будут спокойно наблюдать за развитием событий и готовить осуществление своих замыслов. Нельзя быть таким наивным, сын мой.
— Но я…
— Но ты еще не дослушал. Ты ведь знаешь, что ассасины не воюют в чистом поле, они сражаются при помощи кинжала и страха, который вызывает этот кинжал. Многие сельджукские султаны рассуждали также, как ты. Они поднимали свою армию, но не успевали даже приблизиться к стенам ассасинских замков, их всегда настигал золоченый кинжал, или яд, или стрела.
— Это я знаю, — вздохнул Саладин.
— В прежние времена бороться с ними было невозможно. Но даже гранитная скала под воздействием времени дает трещину, что же говорить о созданном людьми? Несколько лет назад в секте произошел раскол. Старец Аламута, что неподалеку от Казвина, не может поделить власть со старцем Алейка, доверенного негодяя которого вы только что видели перед собой. Доверенный скорпион второго прибудет завтра, и я сделаю так, что они увидят друг друга. И когда это произойдет, мне станет намного легче разговаривать с каждым из них. Хозяин Аламута будет подозревать меня в сговоре с хозяином Алейка, и наоборот. Собственная подозрительность будет теми оковами, что свяжут их по рукам и ногам.
— И они отдадут нам Мосул?
— Конечно. Хозяин Аламута будет думать, что это к невыгоде хозяина Алейка. Тот, в свою очередь, получит от меня доказательства того, что присоединение славного города к короне потомков Шади — нож острый для сидящего в Аламуте. Оба будут мне содействовать, хотя оба собирались мешать. Старец Синан через своего уродца уже пытался мне намекать, что недоволен нашими приготовлениями
— И ты его не зарубил? — удивился Ширкух.
— В любом случае он посол, — развел руками султан, — а потом, это убийство все равно обернулось бы против нас. Или тебя, дорогой брат, или тебя, возлюбленный сын, рано или поздно настиг бы их кинжал.
— Даже в лагере, полном наших мерхасов? — не поверил отцу Саладин.
Тот, кряхтя, с помощью подоспевших слуг сменил позу.
— Я уже говорил, что в руках у них не только кинжалы, но и страх, а он разит быстрее острия. К тому же они имеют многочисленных союзников, которые не обязательно носят белые кафтаны с красными поясами. Каждый тайный исмаилит является их пособником. Я не поручусь даже за то, что среди моих ближайших слуг нет их скрытых союзников. Поэтому, сын мой, не обнаруживай своих намерений ни перед кем, сколь бы высоко он не стоял, и как бы ни были велики его заслуги в прошлом. Даже мой верный Камильбек остается в неведении относительно моих самых тайных замыслов. То же самое я посоветовал бы тебе относительно твоего лекаря.
— Маймонида?
— Именно.
— Это было бы слишком, отец.
— Ничего не слишком в мире измены и в мире зла, и все недостаточно в мире добра. Когда-нибудь они будут поражены наподобие ядовитых гадин, ибо сказано в Коране: «Разве они не знали, что Аллах знает их тайну и скрытые разговоры, и, что Аллах — знающий про сокровенное». А пока им дозволено поганить землю, нам надлежит сделать так, чтобы исходящий от них вред был возможно меньше. И для этих дел сабля и лук не лучшие помощники.
— Ты мой отец, — сказал Саладин, — я знаю, что ты желаешь мне добра. Но то, что я узнал сегодня, слишком удивительно и неожиданно для меня. Мне нужно… привыкнуть.
Султан улыбнулся.
— При въезде в город, справа от ворот, ты вероятно видел лекарню, там сидит сейчас много людей с обмотанными ногами.
— Да, — сказал Ширкух, — это решт, червяк-волос.
— Правильно, червяк-волос, проклятие здешних мест, он прокусывает кожу и весь забивается под нее, чтобы вытащить его целиком — а бывает он больше локтя в длину — сначала вытаскивают кусок хвоста и наматывают на камышинку. Очень осторожно. Каждый день его вытягивают на длину ногтя, не больше, иначе он порвется и останется в теле. На ночь камышинку с намотанным волосом приматывают тряпками. Вот сейчас я, на твоих глазах ухватил за кончик хвоста ядовитого ассасинского червяка. И не сердись на меня за то, что я не позволяю тебе рвануть его изо всех сил.
Принесли баранину для воинов и фрукты для правителя, он давно уже не мог есть ничего, кроме фиников и инжира. И не пил ничего, кроме козьего молока. Распластывая дымящуюся лопатку, Саладин продолжал удовлетворять попутно свое любопытство.
— Я понял все, что касается приемов врача в этом деле, а что сыграет роль камышинки, на которую ты собираешься наматывать этот двухвостый волос?
— Деньги, — сказал султан, отпивая из серебряной пиалы, — деньги, против этого оружия, судя по всему, не устояли даже горные твердыни этих фанатиков. Потому, как развиваются мои переговоры с Сеидом, они не поделили с аламутским старцем какую-то часть общих доходов. Когда я почувствовал, что ассасинский кинжал не только блестит, как золотой, но еще и пахнет золотом, я понял, что победа тут возможна. Назорейских королей эта зараза уже сгубила. И давно.