Цитадель

Стампас Октавиан

От своих братьев-фидаинов, сын красильщика отличался не только тем, что лучше них всех владел ремеслом убийцы. Он был наблюдательным человеком, обладал острым, подмечающим умом. Обычно фидаин действовал, как зашоренная лошадь, он двигался к своей цели, будто по узкому, но совершенно прямому коридору, в конце которого видел только одно — затылок, в который необходимо было вонзить кинжал. Что произойдет вслед за этим, обычного фидаина интересовало не слишком. Ибо страхом смерти душа его смущена не была ни в малейшей степени. Более того, очень часто она была даже очарована возможностью смерти. Исмаил был устроен совершенно иначе. Он заботился не только о том, как выполнить приказ, но и о том, каким образом избегнуть полагающегося за это наказания. Как ни странно, против всех

ассасинских правил и традиций, он видел большое удовольствие в том, чтобы как можно дольше оставаться в живых. Конечно в этой своей особенности он не признавался, ему было стыдно. Он понимал, за что на него косятся, но переделать себя не мог. Не кончать же жизнь самоубийством для сохранения доброго имени? Тем более, что он не был уверен, что в случае такой гибели ему достанется место в раю.

Исмаил был счастлив принадлежать к всесильному братству, над которым простиралась, по словам имама, высочайшая благодать Создателя. Ему и его братьям-ассасинам надлежало хотя бы остриями кинжалов вразумить ворочающийся в нечистоте и лжи мир, и подтолкнуть его на путь истины и очищения. То, что ни одна вражеская армия не смогла даже приблизиться к стенам замка Алейк, было убедительным доказательством, что дело «красных поясов» воистину угодно Аллаху и находится под его покровительством. Горят города, истребляются народы, мельчают династии, богатства накапливаются и расточаются, и только в замке Алейк из года в год один порядок, одна истина, один имам. Разве не показывает это, что Аллах не на стороне абассидов, отцов и чад погибели, что он неизменно споспешествует истинным последователям Пророка, почитателям имама Али.

И только одна легкая тень лежала на сияющем, как утреннее солнце, образе ордена. Смутная, ползущая из трудно определимого прошлого, история о совершенном некогда прегрешении, о необоснованном злоупотреблении мирской властью. Речь шла о том, что некоторое время назад Старец Горы не называл себя имамом, но только лишь его наместником. То ли по наущению каких-то священных видений, то ли по какой-то скрытой от профанов и непосвященных причине, предшественник Синана самолично превозвысил собственное место перед вечностью. Разговоры и пересуды на эту тему всячески, до самой чрезвычайной строгости пресекались Синаном. Какая-то последняя, самая неуловимая искорка сомнения брезжила в воздухе замка. Исмаил, разумеется, знал эту историю, но, в отличие от многих других, не придавал ей особенного значения. Его лояльность была столь основательна, что без труда выдерживала испытание подобным сомнением. Однажды в беседе, носившей весьма доверительный характер, Синан поинтересовался его мнением на этот счет. Исмаил сказал правду, то есть уверил Старца Горы, что его преданность ему не зависит от того, кем тот сочтет нужным себя называть, самим ли имамом, или всего лишь его наместником. Правителю Алейка ответ его искуснейшего фидаина, кажется, не понравился, что-то он разглядел опасное на дне его серых глаз. Беседа продолжилась, как ни в чем не бывало, но их отношения навсегда утратили элемент сердечности.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ХИЖИНА (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

— Теперь я понял, старик, теперь после всего я понял, что его рай был подставным, его рай был обманом, насмешкой и надо мной, и над всеми остальными. Синан не владел тайнами неба и земли, он всего лишь знал несколько ядовитых и целебных трав. От твоих настоев, старик, мне тоже иногда хочется плакать, иногда смеяться, иногда мне кажется, что я летаю по облакам, как знамя Пророка. Иногда мне даже кажется, что я — это не я. Может быть, это ты подсказал ему некоторые из своих секретов? Если бы ты не спас меня, я бы мог подумать, что вы заодно с ним, что ты находишься у него в услужении и помогаешь ему своими дурманящими, усыпляющими настоями поддерживать его власть.

Ведь если разобраться, замок Алейк — это сновидение. Сновидение и ничего больше.

Но не эта мысль тяготит мое сердце. То, что рай Синана был подставным, понять было трудно, признать еще труднее. Но есть мысль намного, намного страшнее, есть мысль намного глубже. У меня начинает кружиться голова, когда я лишь представляю

себе, что нет не только синановского рая, но никакого рая вообще. Нет никакой награды после смерти и наказания тоже никакого нет. Нет бога кроме Аллаха, но и Аллаха тоже нет. И чей тогда пророк Магомет? Что ты на все это скажешь, старик? Ты ведь упоминал о своих молитвах, о своих непрерывных молитвах. Кому ты молишься, старик?

Все это произносилось с пеной на губах в лихорадочной спешке, как будто юноша спешил выговорить все эти ужасные слова, пока он не сметен каким-нибудь камнепадом, ниспосланным волею оскорбленного Создателя. Но ничего не произошло. Ровным счетом ничего. Ответом на горячечные откровения выздоравливающего ассасина была тишина. Он приподнялся на локте, пытаясь рассмотреть, что там происходит в углу, где стояло ложе хозяина хижины. Несмотря на то, что глаза Исмаила достаточно освоились с мраком, на этот раз ничего рассмотреть ему не удалось. Какая-то бесформенная куча шкур или все же это спящий человек? Больному показалось, что он слышит некое сопение.

— Эй, старик! — позвал он негромко, и в ответ услышал приближающиеся к берлоге шаги, кто-то неторопливо и тяжело спускался по тропинке, ведущей ко входу, скрипя базальтовым щебнем. На секунду Исмаилу стало не по себе, мелькнула мысль о людях Синана, которых тот вполне мог отправить по следам исчезнувшего тела. Но страху его не суждено было продолжаться долго. Полог хижины, состоящий из двух потертых и засаленных оленьих шнур, раздвинулся. В этот момент Исмаилу показалось, что сопение там, в углу, усилилось, он зажмурился и помотал головой. Во время этой примитивной очистительной процедуры старик успел войти в хижину, добраться до своего ложа и расположиться на нем, громко сопя.

Итак, сделал вывод Исмаил, он ничего не слышал. Это вполне устраивало его. Внезапная вспышка болтливости, эта истерическая исповедь, была, конечно же, проявлением слабости, может быть последним проявлением болезни, и чем меньше у нее было свидетелей, тем лучше. Достаточно того, что ему самому перед собой будет стыдно. Интересно, что она, эта истерика, принесла огромное облегчение, душевная хворь, бывшая следствием телесных травм, вместе с потоком слов изошла из него. Был вскрыт застарелый внутренний нарыв и теперь Исмаил чувствовал себя собранным и сильным. Твердость и спокойствие ощутил он в своем сердце. Старик словно почувствовал это, и перестал потчевать его своими снадобьями, да и во всех прочих отношениях оставил тоже. Они почти перестали разговаривать. Их беседы и раньше мало напоминали словоизвержение, теперь они могли по целым дням не обменяться и словом. Поначалу Исмаилу это было и странно, и неприятно, но постепенно он понял, что ничего странного тут нет. Как раз это нормально, когда люди молчат, если у них нет настоящей темы для разговора. Стало как-то ясно, что выспрашивать у этого обомшелого куска горного урочища, кто он, как его зовут, откуда он родом, из какого он племени, и сколько ему лет, бессмысленно. Все равно не скажет, потому что это не имеет значения.

Может быть спросить его о себе, что делать ему после выздоровления, ведь оно уже близко. Куда идти? К кому? Подумав немного, Исмаил решил и этих вопросов тоже не задавать. Откуда этому угрюмому отшельнику знать эти вещи. Он хороший лекарь, но стоит ли делать из него пророка и учителя жизни? Безусловное следование чьим бы то ни было советам не всегда благо. События недавнего прошлого убедили его в этом. Имеет смысл попробовать пожить какое-то время без всякого учителя. Ибо некоторые из них склонны к пожиранию своих лучших учеников.

Лишь об одном, Исмаил счел необходимым заговорить с молчаливым знахарем, о собственном имени, хотя бы лишь для того, чтобы закончить тот старый разговор.

Гудел огонь в каменной выбоине. Висели над огнем три закопченных котелка, источая разные, причудливо сплетающиеся ароматы. Сполохи огня пробегали по закопченным стенам жилища, и прихотливо освещали фигуру примостившегося возле огня хозяина хижины.

— Ты сказал мне, что нужно сменить имя, почему? — спросил, без всякого предисловия, Исмаил, как будто продолжая разговор, прерванный лишь мгновение назад.