Цирк приехал!
Шрифт:
Борька долго смотрел вслед тележке: давно не ел мороженого. Отец часто угощал его: «Выбирай, Борька, какое хочешь! Фруктовое, сливочное или шоколадное».
Борька любил фруктовое. Очень ловко мороженщики укладывали его в вафли. Положат в формочку большую вафлю, потом ложкой сделают из мороженого целую горку, прикроют сверху вафелькой поменьше, нажмут снизу пальцем на формочку, и… пожалуйста.
Борька радовался, если на вафле было написано «Боря». Но чаще попадались «Зои», «Маши», «Даши», «Луши». Везет девчонкам!
В последний раз вафля
На берегу реки, в городском саду, артисты растянули на столбах старую брезентовую крышу. Мальчишки часами простаивали у цирка. Борька пытался прорваться в него без билета, «зайцем», — не вышло. Просил отца сходить с ним на представление. Мачеха запретила: «Вот ещё! Будешь деньги на глупости тратить! Да и грех это — в цирк ходить! Великий грех! Бесовское дело!» Борька было оробел: «Может, и вправду бесовское?» Но отец не послушался мачехи, успокоил Борьку и сводил его в цирк.
Борька был ошеломлен. Он смотрел на потертый бархатный занавес, откуда появлялись участники представления, и даже сам занавес казался таинственным и прекрасным.
У Борьки сладко замирало сердце и чуть кружилась голова, когда он глядел на красивых, бесстрашных людей, напоминавших героев сказок, творящих чудо за чудом. Никаких преград не существовало для этих веселых волшебников.
В красочных костюмах, усыпанных золотыми кружочками и звездами, стройные артисты под самым куполом легко перелетали с одних воздушных качелей на другие и переворачивались в воздухе над плетеной веревочной сеткой.
Им на смену вылетали наездники в черкесских костюмах и с гиканьем мчались по кругу манежа, стоя на спинах взмыленных неоседланных лошадей, которые казались совершенно дикими. Они прыгали через барьеры и разноцветные ленты, с треском прорывали обручи, заклеенные упругой бумагой, и проскакивали сквозь кольца, объятые дымом и пламенем.
Жонглеры в легких шелковых плащах и остроконечных шапочках с необычайной ловкостью перекидывались звенящими бубенцами, блестящими шариками, разноцветными бутылками и горящими факелами, которые шипели, искрились и метались в темноте так быстро, что невозможно было сосчитать их.
Усатый полуголый укротитель, похожий на пирата, щелкал бичом и стрелял из пистолетов. Разъяренные львы, тигры и пантеры беспрекословно подчинялись жесту, слову, даже взгляду своего властелина.
Дрессированные лошадки охотно танцевали то быструю веселую «Барыню», то залихватский «Гопак», то медленные плавные вальсы, покачивая в такт музыке пышными и яркими перьями на головах, нежно гремя серебряными колокольчиками на нарядных сбруях.
На манеж вышли в белых костюмах кудрявый мальчик и девочка с бантом в русой косе. Мальчик бросал девочку и ловил на вытянутые руки. Она стояла головой на его голове, оба ходили колесом по кругу и прыгали то так, то эдак, разбрасывая в стороны легкие крашеные опилки.
«Наверное, и я бы так мог! Ведь они тоже маленькие! — обрадовался Борька. —
И он стал представлять себя в разных красивых нарядах — то ловким гимнастом, поднимающимся все выше и выше к самому куполу по косо натянутому канату, держа на лбу кипящий медный самовар; то непобедимым силачом, валящим с ног одним ударом здоровенного быка; то быстро, до ослепления, кувыркавшимся прыгуном; то смельчаком, висящим вниз головой на качающейся трапеции, держась за неё одними носочками…
Он не замечал, как чадили керосиновые лампы, как хрипел и фальшивил наемный оркестр, какими потрепанными были костюмы артистов…
Ему нравился и резкий кисло-сладкий запах цирка: запах животных, опилок, глины, сырого песка, грима, пота; нравился и важный человек во фраке, обозначенный в программке шпрех-шталмейстером, который очень громко, хоть и не очень понятно объявлял: «Следующим номером нашей гр-р-р-рандиозной программы…»
Мальчик влюбился и в проворных людей в зеленых мундирах с серебряными нашивками, которыми командовал шпрех-шталмейстер. Подручные быстро работали на манеже, то подметая ковер, то скатывая и раскатывая его, то устанавливая диковинные аппараты, то помогая артистам в их номерах.
— Живее, униформа, живее! — покрикивал на своих помощников человек во фраке.
Однако душой цирка были клоуны. Они умели все: превращали воду в вино, потом в молоко, потом в бенгальский огонь не хуже самого фокусника, вертелись на турниках не хуже самих турнистов, катались в женских нарядах после наездницы, стоя в седлах на кончиках пальцев, не держась руками за поводья… Клоуны стремительно кувыркались под взрывы хохота и восторженные возгласы толпы, оглашая воздух веселыми криками, пронзительным плачем и оглушительными оплеухами, причем тела их сливались в единое вращательное непрерывное сверкание…
Они свистали на разных дудках, пищиках, трубах и флейтах, ездили верхом на свинье, сидя задом наперед. А как уморительно ходили на руках, дрыгая во все стороны ногами! Как острили! Борька никогда в жизни столько не смеялся. У него даже выступили слезы.
Он отодвинулся от отца, поднялся с места на галерке и как завороженный начал спускаться вниз по лестнице к манежу. На него шикали, но мальчик, не обращая ни на кого внимания, устроился на груде веревок и тросов у мачты перед самым барьером.
Зрители стонали от смеха и восторга. Толстый размалеванный рыжий клоун Коко с носом картошкой, в клетчатом пиджаке, коротких брючках и огромных ботинках с задранными вверх носами, держал пари с клоуном Мишелем, у которого все было белым: балдахин, туфли на высоких каблуках, чулки, колпачок. Даже лицо Мишеля с выражением застывшего изумления из-за того, что одна бровь была посажена чересчур высоко, а другая чересчур низко, было осыпано мукой. На спине клоуна была вышита печальная голубая луна, а на груди — радостное золотое солнце с длинными лучами. По лицу были рассыпаны разноцветные звезды.