Цифровые грезы
Шрифт:
Но Себастьян-то никого не терял. Или терял? Нужно ли дождаться смерти, чтобы считаться потерявшим близкого человека? В памяти всплыла строчка из песни Сода Стерео: «Она брала мои мысли, как револьвер».
— Это не самоубийство, — наконец обронил он.
Не стоило торопиться. Так можно плохо кончить.
— Недавно я видел Марино по телевизору. Как-то не вяжется с тем, что случилось.
— Тем не менее.
Себастьян припомнил последний разговор с Инес. Сейчас она, наверное, бежала в аэропорт, чтобы сесть на ближайший рейс до Ла-Паса и сфотографировать злополучный мост, благодаря Марино прославившийся на всю страну. И составить конкуренцию своему коллеге в Рио-Фухитиво.
Он
Глава 17
Вернувшись домой, Себастьян обнаружил там письмо от отца. Ностальгия взяла верх, и он потихоньку собирал деньги на билет до Рио-Фухитиво. У него не осталось причин продолжать жить в Штатах, а его «оппозиция индустриально-технологическому обществу» исчерпала себя, превратившись в пустую риторику, относящуюся к другой эпохе. Он жаждал вдохнуть аромат эвкалиптов своего детства и атмосферу стадиона во время игры любимой команды. Хотел увидеть своих детей и встретить последние годы жизни в пригородном домике, в тени плакучих ив. Себастьян обрадовался и пожелал, чтобы отец поторопился с приездом. Так странно будет вновь встретиться со ставшим незнакомым отцом. А для того будет еще более странным вернуться в Рио-Фухитиво, который он покинул еще одноэтажным, с черно-белым телевидением и обнаружить, что здесь все так разительно переменилось: фасады домов и улицы времен его детства стремительно исчезают с лица города; прошлое, изгнанное и погребаемое настоящим, и настоящее, немилосердно погребаемое будущим.
С ногами забравшись на диван и поигрывая цепочкой Себастьяна на шее, Никки лениво водила глазами по страницам учебника судебной медицины. Сквозь жалюзи проникал свет послеобеденного солнца, освещая ее тело и оставляя в тени ноги и озабоченное выражение лица. Себастьян рассказал об отце.
— Я за тебя рада, — кивнула она. — А вот его мнежаль — он даже не представляет, что его здесь ждет. Уверена, он пожалеет, что вернулся. Ему больше подходит жить вдалеке отсюда и продолжать идеализировать Рио-Фухитиво.
— Ты в порядке?
— Да, а что?
— Тебя вроде что-то тревожит.
— У меня скоро дурацкий экзамен.
Себастьян пошел к себе в комнату и позвонил сестре.
— Ну и что? — Патриция осталась равнодушной к желаниям отца. — Мне без разницы, приедет он или нет. За все эти годы он не написал мне ни единой строчки, так чего мне радоваться? Тоже мне, любящий папочка.
Она сменила тему и поинтересовалась, надумал ли он что-нибудь по поводу ее идеи начать активную эксплуатацию Цифровых Созданий. Себастьян, который, сам не зная почему, до сих пор откладывал решение в долгий ящик, вдруг ответил «да», опять же, сам не зная почему.
— Отличная новость, братишка! Приходи ко мне в офис, обсудим детали и подпишем контракт. Как насчет завтра в одиннадцать?
— Послезавтра.
— С твоей скоростью в бизнесе странно, что еще никто не украл у тебя идею. Завтра.
И повесила трубку. Вот так. Он ушел из «Имадженте» из-за царящего там менталитета, сутью которого было: реклама — это обнесенное каменной стеной царство коммерции, передовой отряд рынка, на лету срывающий малейшие ростки искусства. Патриция по всем параметрам отлично подходила агентству, а он, хоть и знал, что нет искусства без коммерции, хотел, чтобы акцент ставился на искусство. То, чем он занимался в «Тьемпос Постмо», было искусством, и то, что делал в Цитадели — тоже…
Но нужно отдать должное «Имадженте». Разработанная
Да, следовало отдать должное. Он закончил так же, как и «Имадженте», — работая на правительство. Монтенегро и его приспешники тянут алчные лапы, захватывая всю страну, дом за домом, пока не настанет миг, когда в оппозиции не останется никого. Благодаря рекламе и анкетам, демократия обещала и позволяла создавать диктатуры куда более совершенные, нежели установленные путем военных переворотов диктатуры прошлого. И так же, как стирались следы военных действий, можно было стереть и столкновения со сторонниками возрождения коки, запечатленные телекамерами на прошлой неделе: немного усилий — и сделанное правой рукой незаметно уничтожалось левой.
Себастьян пристроился рядом с Никки, положив голову ей на грудь. Она ласково перебирала пальцами его волосы, и Себастьяну захотелось рассказать ей о Цитадели. Никки того заслуживала, особенно теперь, когда Вара постепенно уходила в прошлое и их отношения понемногу входили в прежнюю колею — немного пресноватую, но такую успокаивающую. Агрессивное воображение Никки всегда вызывало у него беспокойство, а теперь все потихоньку успокаивалось и становилось на свои места. Может быть, в дальнейшем, когда их отношения окрепнут и он будет чувствовать себя увереннее, это воображение сможет получить место в их жизни. Кто знает. Малыш осьминожек. Эта смуглая кожа, такая манящая. Этот аромат тела, смешанный со сладковатым запахом духов. Это размеренно бьющееся сердце — оно стучит совсем не так, как его, которое то помчится, то замедлит свой бег, словно крадущиеся шаги за спиной…
— Знаешь, малыш…
— Да, знаю.
— Да? Неужели?
— У тебя встал и ему срочно надо.
— Нет, дурочка.
— А что тогда?
— Все, теперь не скажу.
— Не очень-то и хотелось.
Минута слабости миновала. Он не расскажет ей о Цитадели.
Себастьян включил телевизор и пробежался по каналам новостей. Основной темой было самоубийство Марино. Принято единогласно. Чей-то жалкий голосок пытался воспротивиться и заявить, что истинным виновником этой смерти стало правительство, но его быстренько придушили, утопив вескими авторитетными заявлениями о прогрессирующем старческом слабоумии покойного. Добряк-мэр с огромными аляповатыми усами выражал прискорбие в связи с кончиной Марино, но подчеркивал, что каждый живет и поступает, как считает нужным, и если Марино решился на такой шаг, то значит нам остается только смириться.
Себастьян выключил телевизор.
На следующий день он встретился с сестрой. Патрисия ждала его в офисе вместе со своей дочерью Натальей. Девчушка забавлялась, фотографируя все вокруг своим «геймбоем». Это была последняя модель, на кассету помещалось порядка тридцати черно-белых фотографий. Технология самая примитивная, изображение едва ли имело разрешение сто двадцать восемь на сто двенадцать пикселей. Но это неважно — самое интересное заключалось в том, что эти фотографии можно было раскрашивать, рисовать поверх них или подписывать тексты, увеличивать и уменьшать, вставлять пометки и даже делать стикеры с помощью карманного принтера той же марки.