Чужое лицо
Шрифт:
И Ставинский понял – это его шанс! Над ними движется какое-то судно! Не яхта, не рыбацкая лодка – из-за этой мелюзги Гущин не стал бы останавливать работу, – а большое судно. «Неважно какое, – подумал Ставинский. – Шведское, японское, канадское! Судно – это спасение! Во всяком случае – это последний шанс, решающий! Не надо плыть к острову, не надо самоубийственно пробкой выскакивать с такой глубины – в полной кромешной темноте, при выключенном переговорном устройстве никто не заметит его исчезновения, и пройдет минут двадцать, если не все полчаса, пока Гущин убедится, что это судно отошло достаточно далеко от точки и что за ним в фарватере не идет другое. А может быть, идет?! Может быть, это какой-нибудь торговый караван?!
Все эти мысли вихрем пронеслись в его голове, и в следующее мгновение Ставинский уже медленно отступал от рабочей площадки подальше от монтажников. Еще шаг… еще… Плотный непроглядный слой воды уже отделял его от них, но он не спешил со всплытием. Спокойно! Дважды похороненный – на кладбище в Нью-Джерси под своим именем и где-то в Москве под именем Роберта Вильямса, – он уйдет, он уйдет и от третьей своей могилы! Порядок! Он уже отошел метров на десять. Теперь долой металлические защелки – держатели свинцовых подошв!
Едва он отстегнул их, как давление воды стало выталкивать его из своей толщи – он будто воспарил в невесомости метров на десять вверх. И – остановился: тяжелая сумка с инструментом, заплечный ранец с аккумулятором и пояс со свинцовым грузом остановили всплытие и нелепо развернули тело Ставинского ногами выше головы. Срочно, срочно долой пояс с инструментной сумкой!
Но замок пояса не поддавался рукам Ставинского. Тогда он стал выбрасывать из сумки инструменты – гаечные ключи, разводные ключи. Он чувствовал, что всплывает, но главное было впереди – жесткие замки пояса аккумулятора и пояса со свинцовыми грузами. Эти замки ни один водолаз не может раскрыть самостоятельно, без помощи со стороны. Между тем голова налилась кровью, дышать становилось все трудней. Нож! Ставинский вытащил из чехла финский нож и стал ковырять на себе кожаный пояс со вставками из свинцовых грузов. Только не спешить, только аккуратней! Стоит неосторожно проткнуть этим ножом скафандр, и – смерть, вода хлынет в скафандр.
Едва он перерезал ремень, как давление воды взметнуло его вверх. Он даже не успел растопырить руки, изменить положение тела – его вознесло, как в скоростном лифте. Перехватило дыхание, дрогнуло сердце – Господи, останови всплытие, иначе сейчас начнется воздушная эмболия, закипание крови, закупорка сосудов! Останови, Господи!
Остановилось. Всплытие затормозилось само собой, он повис в воде, удерживаемый на глубине ранцем с баллонами сжатой кислородной смеси и аккумулятором нагрудного фонаря. Коротко сглатывая воздух, Ставинский отдыхал. Медленно успокаивалось сердце. Интересно, на сколько его подняло? Вода посветлела вокруг него, и стая мелких рыбешек прыснула от Ставинского в разные стороны. Ого! Значит, он поднялся довольно высоко, если есть уже рыбы в этом слое. Передохнуть, адаптироваться на этой глубине или сразу рискнуть на еще один скачок? Конечно, нужно бы адаптироваться, пробыть на этой глубине хоть десять – двадцать минут, но ведь судно может уйти! Акустики «У-300» наверняка засекли это судно на подходе к лодке, рассчитали курс судна и увидели, что оно пройдет над ними или очень близко от них. Но он-то, Ставинский, не знает, с какой скоростью идет это судно и когда оно будет над ним.
И вдруг – Боже, что это за громадина темным пятном движется над ним слева? Это судно! Судно! Он может не успеть!
И, уже забыв о кессонной болезни, о воздушной эмболии и закипании крови, Ставинский стал вспарывать ножом ремень аккумулятора. И вдруг почувствовал то, от чего дурным предчувствием замерло сердце, – легкий укол своего собственного ножа под ребром. Тут же кипение пузырьков воздуха промелькнуло мимо стеклянной маски его гермошлема – это из грудной секции скафандра вырвался воздух. А в следующее мгновение железный обруч давления воды
Это глупости и вранье, это выдумки досужих писателей, никогда не бывших на грани жизни и смерти, будто перед смертью в мозгу человека проносится вся его жизнь. Ни за секунду, ни за долю секунды до смерти в мозгу погибающего нет ничего, кроме желания выжить. И даже когда он отчетливо понимает, что – все, конец, и даже когда его сломленная воля и гаснущее сознание приказывают организму сдаться – биологическое, самим Господом Богом запрограммированное на жизнь сознание каждого его члена, помимо его мозга и воли, борется за жизнь. И простит меня читатель за сравнение, неуместное, возможно, в такой напряженный момент, но даже курица через секунду после того, как неумелая хозяйка отрубила ей голову, даже курица еще трепещет крыльями, а порой и вырывается из рук убийцы и бежит, бежит без головы – бежит последние метры в своей жизни.
И когда Ставинский сдался смерти, когда тяжелый аккумулятор, заплечный ранец с кислородными баллонами и потерявший плавучесть скафандр тянули его вниз, в могильную глубину, а давление воды уже смертельно сжало его хрупкие ребра, руки Ставинского сами, помимо его сознания сделали то отчаянно-решительное движение, которое спасло ему жизнь в эту минуту, – перерезали финским ножом ремень аккумулятора.
Четыре секунды спустя Ставинского выбросило над морской волной прямо в лучи закатного солнца. Его выбросило метра на два над водой и больно шмякнуло обратно о морскую зыбь. Он упал на воду спиной, удар был жестким, но еще до удара от резкого перепада давления из носа пошла кровь. Но он был жив, жив!
И, захлебываясь под маской гермошлема собственной кровью, теряя сознание от боли в спине, ощущая сквозь разрезанный скафандр ледяную балтийскую воду и зачем-то держа в судорожно сжатой правой руке финский нож, видел Ставинский, как в сорока метрах от него проходит, проходит, проходит подсвеченный огнями палубных надстроек белоснежный океанский лайнер «Викинг» – шведское круизное судно, которое ходит по Балтике с однодневными стоянками в Стокгольме, на Аландских островах, в Хельсинки, Ленинграде, Риге и Гданьске.
Ставинский слабо шевельнул рукой и что-то булькнул окровавленным ртом – его сознанию казалось, что он машет, изо всех сил машет руками этому судну и кричит ему в полный голос.
Но гермошлем не выпускал этот крик.
А на лайнере гремела музыка, там на двух верандах танцевали беззаботные туристы и в салоне начиналось вечернее шоу, а на самой верхней палубе, жмурясь в лучах закатного, но незаходящего в эти белые ночи солнца еще сидели обнаженные мужчины и женщины с бумажными заслонками-клювиками на их нежных носах. Вся эта праздничная публика – американцы, французы, канадцы, шведы, бразильцы, японцы и еще бог знает кто – плыли на восток, предвкушая занимательную встречу с картинными галереями ленинградского Эрмитажа, с Кировским балетом и экзотическими улочками и кафе старинной Риги.
Прямо под ними на дне Ботнического залива советская подводная лодка «У-300» устанавливала новое сейсмическое оружие, которое в любую минуту по радиосигналу Москвы сможет разрушить их дома и виллы, их офисы и заводы, их беспечно-благодушную и такую приятную жизнь. Завтра, ну в крайнем случае через несколько месяцев, такие же «энергетические решетки» Бенжера лягут в морское дно вокруг Японии, у побережья Франции, Англии, Западной Германии, Америки…
Человек, который нес им всем предупреждающую весть, – этот человек беспомощно и беззвучно звал их сейчас на помощь всего в сорока метрах от их судна.