Чужие браки

Томас Рози

Ребенок Вики Рэнсом был извлечен на свет при помощи кесарева сечения через шесть часов после того, как муж привез ее в родильное отделение. Сначала акушер надеялся, что роды пойдут нормально, ведь как-никак Вики уже родила двоих детей самостоятельно. Но затем мониторы показали, что ребенок слабеет, а осмотр выявил к тому же неправильное положение плода: ребенок шел не головой, а плечиком. Да и сама Вики была измучена и начинала паниковать.

— Нет смысла пытаться развернуть плод, —

объяснил врач. — Лучше давайте перевезем ее в операционную.

Гордону дали маску и зеленый хирургический халат, чтобы он мог сопровождать Вики. Действия хирургов напоминали какой-то диковинный обряд. Гордон наблюдал за операцией, чувствуя свою полную беспомощность, хотя он и держал Вики за руку и нашептывал ей что-то ободряющее. Ребенок выпрыгнул из располосованного чрева Вики, как будто какое-то диковинное морское животное из волн бушующего океана.

— Хорошенькая маленькая девочка, — послышались голоса акушерок и врачей.

— Девочка? — переспросила Вики.

Ребенок закричал, его передали акушерке, которая запеленала крошечное тельце и дала подержать Гордону. Затем бригада врачей занялась Вики.

Гордон почувствовал, что его подташнивает. Ему удалось справиться с подступившей дурнотой, рывками вдыхая пропахший дезинфекторами воздух операционной. Наклонив голову, он поглядел в иссиня-черные глазки своей новорожденной дочери.

Вики перевезли в палату, положили на кровать и, задернув цветные шторки на дверях, оставили наедине с мужем.

Ребенком занимались теперь педиатры, но Рэнсомам уже успели сообщить, что с ним все в порядке.

— Мне очень жаль, — со вздохом сказала она.

— Почему жаль? — Гордон чувствовал себя усталым и раздраженным.

— Что я не смогла родить сама. Это было ужасно, да? Для меня это позор.

— Да нет же, это не было ужасно. С какой стати? Это было красиво — Гордон чувствовал, что врет не очень убедительно и в душе проклинал себя за это. Он знал, что существуют какие-то слова, которые заставят лицо Вики просиять, сделают его радостным, как это было после рождения двух первых детей, но никак не мог догадаться, что же это за слова, только чувствовал, что его ответ разочаровал жену.

— Я знаю, ты хотел мальчика, — сказала Вики.

Супруги разговаривали шепотом. Верхний свет в палате уже погасили на ночь, и они сидели под ночником над головой Вики. Усталость ее прошла, она чувствовала себя возбужденной, кожа на щеках блестела. Гордон понимал, что жене очень хочется сейчас поговорить с ним, хотя медсестра предупредила, что он может только зайти посмотреть, как устроена Вики. Он подумал о доме — тишина, пустая постель. Девочки наверняка уже у бабушки с дедушкой.

— Мне все равно, кто у нас родился, лишь бы с ним и с тобой все было в порядке. И ты прекрасно это знаешь. — Гордон нагнулся и поцеловал сложенные на груди руки жены.

— С ней. С ней все в порядке. Ведь

это девочка.

Голос Вики дрожал. Гордон понял, что Вики сейчас расплачется, и ему захотелось вдруг встать и выйти, чтобы жена могла успокоиться и заснуть.

— Хорошенькая девочка. Еще одна маленькая сестренка, — ласково сказал он.

— Хелен, давай назовем ее Хелен, ты не против?

Это было одно из многих имен, которые они обсуждали. Гордон предпочитал имя Оливия для девочки и Оливер — для мальчика. Но сейчас он прошептал:

— Конечно, если тебе так хочется.

Гордон утешал Вики, как утешают ребенка, чтобы тот мог спокойно заснуть, позабыв обо всех горестях минувшего дня. Когда родилась первая девочка, они с Гордоном спорили, какое имя лучше — Мэри или Элис, и тогда сдалась Вики.

— Мистер Рэнсом, — послышался через занавеску голос медсестры. Гордон немедленно встал и, нагнувшись, коснулся губами лба Вики.

— Спи, дорогая, — сказал он. — Я приеду завтра, как только смогу вырваться.

Гордон вышел, и вскоре звук его шагов затих в глубине больничного коридора.

Собор был почти пуст. Последние туристы, которых и так-то было немного в эти зимние дни, уже успели разъехаться, а время хористов, которые любили собираться на хорах, чтобы поболтать перед вечерней спевкой, еще не настало. Ступени, ведущие к алтарю, и кафедра были освещены, но в нефе и боковых исповедальнях царил полумрак. Мимо прошел служка, неся стопку гимнов, кто-то начал потихоньку наигрывать на органе. Величественное спокойствие собора как бы растворяло звуки и преломляло их таким образом, что сквозь музыку слышалось что-то вроде эха — какой-то невнятный шепот.

Гордон сидел в глубине нефа, держа на коленях «дипломат». Рядом с ним на деревянном сидении лежали документы, касающиеся проекта работ по реставрации собора. Подняв голову, Гордон разглядывал хорошо знакомые очертания купола, в то же время отмечая про себя эрозию и другие дефекты, находившиеся в ведении Комитета по охране собора. Звуки органа, летящие под сводами арок и пилястров и неожиданно прерывающиеся, весьма красноречиво свидетельствовали о том, как обветшало здание за семь веков своего существования.

Тогда, в двенадцатом веке, на смену каменщикам, закончившим свою работу, пришли художники, увековечившие свои имена с помощью позолоты и красок. Каждая стена и перегородка была искусно расписана, а позолота лежала на каменных стенках, как кожа на костях, предохраняя известняковые стены от эрозии. Шли годы, жили и умирали служители и посетители собора, и постепенно оригинальная роспись исчезла со стен — стерлась. Кое-где поверх старых фресок наносили новые, исполненные в бледно-пастельных тонах классицизма, в других же местах камень оставался голым, ничем не защищенным от пагубного влияния диоксида серы.