Чужестранцы
Шрифт:
– - Имею честь кланяться, -- любезно встретил его Борис Дмитриевич в своем кабинете, встал ему навстречу и протянул было ему руку, чтобы поздороваться и спросить о здоровье супруги.
– - Статский советник Турбин!
– - сухо произнес Николай Николаевич, отстраняя свою руку и давая таким образом понять, что между ними не может быть личных отношений, особливо хороших.
– - Чем могу служить?
– - спросил в свою очередь огорошенный редактор.
– - Объясните, милостивый государь, что вот это значит?
– - повысив голос, спросил Турбин и вынув
– - Что значит... Ничего особенного не значит. Я вас не понимаю.
– - Не понимаете? Я, милостивый государь, должен вам сообщить, что за подобные вещи... бьют по физиономии...
– - Прошу быть осторожнее в выражениях!
– - нервно закричал Борис Дмитриевич.
– - Я требую удовлетворения!.. Если вы не возьмете своих слов назад, я... я...
– - Назад? Я вам покажу "назад". Я сейчас еду к губернатору... Это... это... издевательство!
– - визгливо выкрикнул Турбин и, хлопнув дверью, ушел.
Только теперь Борис Дмитриевич понял, в чем дело: какой-то обыватель, желая подшутить над несбывшимися мечтами Турбиных получить к Пасхе действительного статского советника, самым бесцеремонным образом подвел газету: в объявлении о продаже за ненадобностью пальто на красной подкладке была указана квартира Н. Н. Турбина.
Борис Дмитриевич был вызван к губернатору. Генерал имел уже зуб против Бориса Дмитриевича за помещение в одном номере газеты двух отчетов: по вечеру в пользу общества "Мизерикордия" и по спектаклю в пользу слепых (мина Елены Михайловны), поэтому жалоба Турбина подлила лишь в огонь масла.
– - Я давно уже замечал нежелательное у вас направление, -- строго начал генерал, -- и теперь решил принять меры к обузданию. Подобные проделки, господин редактор, терпимы быть не могут... Я заставлю вас уважать людей, окредитованных доверием высших властей...
И когда Борис Дмитриевич начал было разъяснять, что его ввели в мистификацию, генерал, не разобрав дела, вскипел:
– - Какая мистификация? Кто может вводить меня в мистификацию? Что за вздор!..
– - Позвольте, ваше превосходительство, разъяснить...
– - Прошу слушать!.. Да... Я, милостивый государь, сам -- друг прессы, но прессы серьезной, помогающей мне работать, а... а... а...
Генерал начал в сердцах заикаться; этим моментом решил воспользоваться Борис Дмитриевич:
– - Меня, ваше превосходительство, обманули... Вся вина моя в недоглядке, -- торопливо вставил он, пока генерал тянул "а... а... а..."
– - А... а... прекрасно! Недоглядка! У вас скоро по недоглядке начнут печатать прокламации, пасквили на меня... Я должен буду сообщить в главное управление по делам печати...
– - Как вам будет угодно, -- смиренно ответил Борис Дмитриевич и этим только сильнее раздражил генерала.
– - Угодно! Угодно, чтобы вы оставили редакторское кресло. Вы, милостивый государь, не на своем месте. Больше вы мне не нужны...
Наталья Дмитриевна стояла в соседней с кабинетом мужа комнате и с улыбкой удовольствия слушала эту распеканцию.
– - Хорошо! Вы мне нравитесь...
– - Постой, Наташа, пусти!.. Я не могу вздохнуть... Уф! Страшно взволновался... Удивительные господа: как только немного распустишь вожжи -- кончено! Я ему говорю, что так нельзя, а он мне: "как вам будет угодно"...
Они пришли в столовую и сели. Генерал налил стакан воды и жадными глотками стал пить, показывая свой мясистый подбородок.
– - У меня была сейчас Ольга Семеновна... Она просто убита этим оскорблением... К ним в квартиру лезут татары, жиды и требуют показать пальто на красной подкладке. Пришлось поставить людей у всех дверей...
– - Этакое безобразие!
– - прохрипел генерал.
– - И надо проучить. Закрой "Вестник"! Что с ними церемониться? Ты можешь закрыть?
– - Это уж... крайности... Могу, конечно... но неудобно. Во всяком случае Сорокин не на своем месте...
Так началось.
Борис Дмитриевич ездил искать опоры к голове Картошкину, к Волчанскому, к Елене Михайловне и еще к одной опереточной примадонне, Семирамидиной, которая, по окончании зимнего сезона, осталась пожить в N-ске и которая, как говорили в городе, пользовалась большим вниманием его превосходительства... Борис Дмитриевич понимал, что было бы всего вернее обратиться к покровительству Натальи Дмитриевны, но заявиться к ней после такого приема, какой был ему оказан генералом, Борис Дмитриевич не решился...
Все дамы обещали ему содействие, особенно же примадонна Семирамидина, об игре и голосе которой "Вестник" всегда отзывался с большой похвалою, -- и Борис Дмитриевич немного успокоился и стал было приходить в свое обычное игривое настроение... Как вдруг -- новый удар и удар с той стороны, которая оказалась наиболее чувствительной...
Занятый умиротворением генерала, Борис Дмитриевич не мог уже внимательно уходить в чтение сводки номера и пробегал ее поверхностно, обращая главным образом внимание на злополучные объявления, откуда раздался первый гром... А между тем новый удар последовал совсем не оттуда...
Репортер подсунул в хронику заметку петитом "Нечто о собаках". В этой заметке сообщалось, что в городе масса бродячих собак и что собаколовы стоят не на высоте своего призвания: собак, со значками уплаченного налога ловят, а собак без этих значков, оставляют часто на свободе...
Пробежав начало заметки, Борис Дмитриевич перешел к другой, не подозревая здесь никакой опасности, а между тем вся соль-то заметки и была всыпана репортером в конец; в подтверждение небрежности собаколовов, репортер привел факт -- указал на принадлежащего городскому голове Картошкину датского дога, который разгуливает по городу не только без собачьей медали, но даже и без намордника, за что преследуются другие собаки. "Что сей сон означает?" -- патетически восклицал репортер в последнем своем слове.