Чужаки
Шрифт:
В следующий приезд Алеша вручил железнодорожнику ответ.
Ершов, между прочим, сообщал о крайней истощенности своих товарищей.
Воспользовавшись этим обстоятельством, комитет решил оттянуть отправку каторжан из города до весны.
В местной газете удалось напечатать статью о плохом отношении тюремной администрации к политическим заключенным. По городу распространялись листовки, в которых говорилось о том же, только без всяких уверток, необходимых в печати. Начался сбор добровольных пожертвований.
Алеша
С этой запиской Юсуп и был арестован. На допросе он категорически отказался что-либо сообщить, заявив, что записка ему была подсунута во время обыска. Это, однако, не помогло. В тот же день арестовали и Алешу.
Офицер, к которому Алешу привели, был пожилой, с виду ласковый человек. Придвинув к себе папку с бумагами, он предложил Алеше сесть, долго вздыхал, курил, даже угостил Алешу конфетами и только тогда приступил к допросу.
Когда были записаны общие данные, офицер спросил:
— А теперь, будь любезен, расскажи, давно ли ты со стоишь в социал-демократической организации?
Хотя вопрос был задан вполне уверенным тоном, Алеша много наслышавшийся от Потапыча о следователях и их провокаторских приемах, не поддался.
— Я не знаю, дяденька, о чем вы говорите, — сказал он и, как бы спохватившись, добавил: — Один сосед наш говорил мне, что в этой организации такие состоят, кто буржуев не любит. А больше будто бы евреи. Так при чем же здесь я-то?
— Про евреев это ты, пожалуй, правильно, — согласился офицер. — Ну, а ты давно в ней состоишь?
Алеша покачал головой.
— Нет, я еще ни в каких организациях не был.
— Так, допустим, что это правда. Тогда скажи, что же заставило тебя передавать татарину из тюрьмы записки?
— Сроду этого не делал.
— Как не делал? Юсуп сам признался.
На мгновение Алеша растерялся, но сейчас же оправился и с обидой ответил:
— Значит, он хвастун.
— Ты отрицаешь, что привез ему из тюрьмы вот эту записку?
Я ему никакой записки не привозил, врет он. Своих выгораживает.
— Кого своих?
— А я разве знаю? Сами его спросите.
Алеша отвечал так смело и твердо, что следователь решил прекратить допрос и, приняв суровый вид, сказал:
— Вижу, что врешь. Да возиться с тобой некогда. Лад но. Посидишь в тюрьме, сговорчивее будешь. Все равно все расскажешь, а если врать будешь, в карцер запру.
И хотя, кроме подозрений, у следователя никаких материалов на Алешу не было, но на всякий случай он решил оставить его под арестом до окончания следствия. Мальчику снова разрешили выполнять обязанности помощника повара, но выходить за тюремные ворота запретили.
Каторжники были помещены в отдельную
Повар вместе с помощником долго ломали головы, каким образом сообщить об этом Ершову, но так ничего и не придумали. Только на пасху им удалось в одно из принесенных с воли яиц вложить коротенькую записку. Повар сообщил:
«Четвертого мая вас отправляют. В первые Два часа пути ждите новость».
Ершов не знал, что среди дополнительно приобщенных к их партии пяти человек, осужденных на каторгу, был провокатор. Не догадались и тогда, когда этот «каторжник» накануне отправки заболел и был положен в тюремную больницу.
Выведенная на рассвете партия каторжан сейчас же была возвращена в тюрьму. Но просчитались и жандармы. Не зная точно места, где организованный комитетом отряд рабочих должна был освободить арестованных, они растянули свои силы на большом расстоянии.
Разведка рабочих, не дойдя до условленного места, наткнулась на полицейских. В завязавшейся перестрелке был серьезно ранен железнодорожник. Отряд вернулся. Освободить каторжников не удалось.
В этот же день Алешу снова вызвали на допрос. У следователя и сейчас не было никаких улик, кроме сообщенного провокатором восклицания Ершова:
«Ну и молодец!.. Действительно, мал золотник, да дорог».
Этого было достаточно, чтобы следователь пришел к выводу о возможном участии Алеши в освобождении каторжан.
— Ну, молодчик, — начал следователь, не спуская глаз с Алешиного лица, — теперь уж ты не будешь больше врать и постараешься рассказать честно, как вы с шайкой преступников задумали освободить каторжан?
Алеша удивленно посмотрел на следователя.
— Мне и правду-то говорить нечего, не только врать.
— То есть, как это нечего? Что ты хочешь этим сказать? Снова отпираться задумал?
— Чего мне отпираться, когда я ничего не знаю.
— Ты, щенок, хочешь вывести меня из терпения. Добиваешься, чтобы я тебя, подлеца, в карцер запер?
Опустив голову, Алеша переступал с ноги на ногу.
— Будешь ты отвечать или нет? — начиная горячиться, снова спросил следователь. — Давай рассказывай по порядку. С кем ты был связан в городе?
— Ни с кем. Офицер вскочил.
— Хочешь в карцер?
Алеша еще ниже опустил голову.
— Последний раз тебя спрашиваю, с кем ты был связан в городе?
Алеша выпрямился, посмотрел офицеру в глаза и твердо ответил:
— Ни с кем.
Чем больше горячился офицер, тем тверже отвечал Алеша. Он видел, что у следователя нет никаких доказательств, и настаивал на своем.
Убедившись, что таким путем ему ничего не добиться, офицер вызвал надзирателя и приказал:
— Запереть в карцер.