Чужаки

Павлов Никита

— Да говорите, что нужно, — нетерпеливо спросил Алеша.

— Так вот, — подавая телеграмму, волновался телеграфист, — давай бегом. Делегаты наши завтра здесь будут. Понимаешь? Освободили их!

Запыхавшись, Алеша пулей влетел в клуб.

— Дядя Виктор! — кричал Алеша. — Тебе телеграмму о делегатах прислали. Вот она. Встречать велят!

— «Екатеринбургский комитет социал-демократов, — читал вслух Коваленко, — поздравляет медеплавильщиков с одержанной победой. Ваши делегаты освобождены и сегодня выезжают домой».

— Погоди! Постой! — закричал Коваленко. — Зачем же ты ее сюда принес?

— А куда же мне ее девать? — недоумевая, спросил мальчик.

— Да неужели

ты не понимаешь, голова садовая, что это не мне, а всем нам, — продолжал кричать Коваленко. — Скажи, ты на базаре был? Ну, конечно, был, — ответил он сам за Алешу. — Сколько раз тебя там видел. Так вот, Дружище, возьми клей и беги бегом на базар, приклей там эту телеграмму на столбе, на котором висят базарные весы. Пусть все, все пускай читают! Радость-то какая! А я в комитет побегу, доложить надо.

Последних слов Алеша уже не слышал. Он бежал на базарную площадь.

Вечером Алеше с Федей вручили в клубе красное полотнище с надписью:

«Никто не даст нам избавленья — ни бог, ни царь и не герой».

Рано утром на площадь стали приходить рабочие со знаменами. Собравшись встречать своих делегатов, они шли с песнями, радостные, возбужденные.

На трибуну поднялся Коваленко.

— Дорогие товарищи! — начал он свою речь. — Сегодня у нас вроде праздника. Мы добились большой победы. Заставили врагов сделать шаг назад. Отступить. Но это только начало. Главная борьба впереди.

— Все равно победим! — кричали рабочие, — Наступать надо, пока совсем не прикончим буржуев!

— Правильно! Давно пора с ними рассчитаться!

— Да здравствует пролетарская революция!

— Ура! Ура! — неслось со всех сторон площади.

Колонны двинулись. Вперед вышли знаменосцы. Пристроившись рядом с ними, Алеша и Федя развернули транспарант. Ветер неожиданно разорвал нависший над площадью туман. Пробившись на землю, лучи только что взошедшего солнца весело заиграли на золотых буквах транспаранта, на смеющихся лицах ребят…

Алеша оглянулся на демонстрантов, поднял над головой древко транспаранта.

— Вставай, проклятьем заклейменный… —

запел он звонким голосом,

— Весь мир голодных и рабов… —

грянули сотни идущих в колонне рабочих.

Слова пролетарского гимна понеслись по лесам и горам седого Урала.

Глава сороковая

Через неделю после прекращения забастовки Карповы с котомками за плечами, без копейки денег, исхудавшие, обносившиеся, возвращались домой. Под видом ремонта Смирновская шахта была закрыта. Рабочих уволили. Говорили, на соседнем заводе можно поступить на строительство плотины, но Михаил чувствовал себя плохо и решил идти домой.

День был теплый. Кругом шумно стрекотали кузнечики, звенели жаворонки.

Карповы шли не торопясь, часто останавливаясь на отдых. Алеша с тревогой смотрел на осунувшегося отца. Кашляя, Михаил хватался за грудь, то и дело вытирал с лица пот.

Большой сосновый лес кончился неожиданно, как будто кто-то его обрубил. Дорога пошла засеянными пшеницей и овсом небольшими полями, разбросанными вперемежку с березовыми и осиновыми рощами.

Путники свернули с дороги к тихо журчавшему ручейку. Михаил снял с плеч котомку и устало растянулся на мягкой зеленой лужайке. Алеша тотчас же взобрался на ближайший холм и просиял от радости. Совсем рядом, в каких-нибудь полутора верстах, начиналось родное село. Вот они, три церкви, пожарка. «А вон там и наш дом, — с волнением

думал Алеша. — Какое же оно красивое, село наше! В середине два озера, а по берегам в четыре улицы растянулись дома. Вот вам и пятьдесят дворов», — вспомнил он рассказ дедушки Ивана.

— Наше село особое, — щуря старческие слезящиеся глаза, рассказывал дедушка. — Мы в карты проиграны.

Давно это было, лет сто пятьдесят назад, а то поди и больше. Ехал, говорят, граф Демидов на заводы свои в Кыштым будто бы. А за ним из самого Петербурга князь привязался, Потемкин. Ну, дорогой они от неча делать в баргу и срезались. Игра одна денежная так называлась. Вестимо, у Демидова денег куры не клюют, а у князя в кармане ветерок гуляет. Продулся князь, а платить нечем. У Демидова хотя богатства и прорва, но своего упускать не желает. Если, говорит, денег нет, недвижимостью плати. Ну, и договорились. Распорядился тогда князь отписать графу Демидову в оплату за проигрыш из княжеской вотчины, с речки Тютнярки, пятьдесят крепостных мужиков с женами, детьми, стариками, кошками и собаками, а больше чтоб ничего им не давать. Ну, а если в случае назад прибегут, приказано было бить их плетьми до полусмерти, отливать водой и отсылать к графу обратно. Уж очень ему мужики нужны были. Дрова рубить, уголь жечь и на другие работы. Людей не хватало. Вызвал князь своего управителя и говорит: «Надул меня тогда граф, шестерку подсунул. Ну, да ладно. Теперь уже поздно об этом говорить. Черт с ним! Отбери ему самых строптивых и битых. В Рождественском, по речке Тютнярке, кажется, больше всего таких живет. Вот оттуда и дай». А приказчик демидовский усмехнулся и дал князю такой ответ: «Ничего, ваша светлость, нам не привыкать. У нас беглые каторжники и те, как лошади, работают, а тютнярцы и за верблюдов сойдут».

Дедушка тяжело, по-стариковски вздохнул и, помолчав, продолжал:

— Привезли мужиков в непроходимый лес и вокруг озер на четырех полянах поселили. Четыре названья селам дали, но только они и до сей поры тютнярцами себя называют. Привычка. Допрежь здесь везде лес был, а теперь вот куда Урал-то отодвинули. Тьма народу наплодилась.

Куда ни глянь, везде тютнярца увидишь — ив Кыштыме, и в Карабаше, и в Каслях, и в Челябе. Где только они спи ну не гнут! А «баргой» назовут, в драку лезут. Позором считают. Люди… не то, чтобы граф или князь какой. Стыд имеют.

Алеша еще раз посмотрел на родное село, помахал картузом и радостно закричал:

— Здравствуй, барга тютнярская!

* * *

Вечером Алеша шел с озера. Сидевший на завалинке Потапыч подозвал его к себе. Старик высох, стал легким, воздушным, но двигался все так же рывками, по-детски быстро. Разговаривал внушительно, с тем добродушным, и одновременно повелительным выражением лица, которое свойственно людям преклонных лет.

— Ну-ну, покажись, — говорил он, повертывая Алешу. — Больше полгода не виделись — срок немалый. Вытянулся… окреп. Так. С чужаком, говоришь, работал? Подвел он тебя?

— Мне стыдно, Потапыч. Я должен был смекнуть. Чай, не маленький, — ответил Алеша, краснея.

— Смекать надо, это правильно, — согласился старик. — Но ведь и то верно, что обмануть кого угодно можно. Мстить им, Алексей нужно. Вы молодые еще, придет час — и взбутетените [6] их, дадите им духу.

— Жульбертона судили.

— Жульбертон — это пешка. Хозяевам заводов, помещикам, царю — вот кому надо бы головы свернуть. Пока их не уберем, Жульбертоны всегда найдутся.

6

Взбутетенить — отколотить.