Чужаки
Шрифт:
Выдвинувшись из коридора, Курочка, прищурив взгляд, укоризненно покачал головой:
— Смотрю я на вас, соколики, смотрю, вроде люди, а разобраться так… — он презрительно махнул рукой и энергично плюнул.-: Ночи не спите, поесть вам некогда, только и думаете, как бы кого на шею себе посадить, да кнут похлеще в руки дать. Скучно соколикам без кнута, не привыкли.
По-вашему выходит, что если погонялки не будет, так, значит, и жить нельзя. — Он зло рассмеялся, выкинул вперед кулак и выкрикнул: — К черту! Хватит! На кой нам эти нахлебники, погоняльщики, живодеры.
Свобода свобод! Гармония никем не угнетаемой личности… По столу грохнули кулаки офицера неизвестного чина.
— Подавись ты ею, своей свободой свобод, и уходи отсюда ко всем чертям. Наелись мы этих свобод. Хватит Эх, вы! Пустозвоны треклятые! — И он снова ударил кулаком по столу.
— Друзья! А не лучше ли нам прекратить эти бесполезные споры, — вмешался в разговор молчавший до сих пор чернобровый красавец, подпрапорщик Чугунков. — Не все ли равно, какой черт будет нами управлять? Любая власть — гадость. Так пусть спорят о ней те, кому это еще не надоело, ну их к дьяволу, а мы давайте лучше в очко сгоняем. — И в его руках зашелестела колода карт.
Несколько человек стали подсаживаться к столу. Споры стихли.
Так в картежной игре, в бегании на больших станциях за довольствием и в горячих спорах не заметили, как Добрались до Самары. Здесь состав был расформирован, и люди в военной форме предложили пассажирам от имени белогвардейско-эсеровского комитета освободить вагоны.
— Наша власть распространяется пока только на Самару, дальше поездов мы не пропускаем. Расходись, кто куда знает, — выслушав протесты пассажиров, заявил старший группы военных.
Обрадовавшись, Луганский отправился в город и на другой же день получил от комитета поручение сформировать боевой отряд.
— Мы начинаем всенародную борьбу с узурпатора ми, — сказали ему в комитете. — Ты будешь действовать от лица народа, это дает тебе неограниченное право военного времени.
Встретившись на следующий день с Чугунковым, Луганский предложил ему записаться в отряд.
Покосившись на новые сапоги Федора, Чугунков спросил:
— А как обеспечиваться будем?
— Полное офицерское довольствие и верное повышение.
Ни о чем больше не спрашивая, Чугунков сказал:
— Пиши, деваться больше некуда. Служили царю, служили временному, теперь придется служить комитету.
Третьим в отряд записался офицер неизвестного чина.
Это был жандармский поручик Зубов. Тот самый офицер, что приезжал вместе с Греем в Карабаш для ликвидации забастовки.
Глава шестая
Первую вербовку добровольцев Луганский решил провести среди железнодорожников. На собранном для этой цели митинге он долго говорил о чистой демократии и абсолютной свободе, клеймил большевиков, называл их узурпаторами и предателями родины. Призывая к вооруженной борьбе с ними, он в конце своей речи предлагал записываться в отряд «Народная свобода». По словам Луганского, отряд должен в скором
Однако, когда дело дошло до записи, охотников не оказалось.
— Пусть другие записываются, а мы подождем, — заявил Луганскому хмурый, с замасленными руками слесарь депо.
— И думать нечего, — отрезал высокий сутулый машинист. — Пошли они к черту со своей демократией. Знаем мы, что это за демократия за такая…
Обескураженный Луганский хотел было уже уходить, но тут к столу подошел высокий здоровенный парень в суконной поддевке, в больших яловых сапогах. Положив на стол тяжелые в рукавицах руки, он попросил, чтобы его записали в отряд каптенармусом.
— Почему каптенармусом? — удивился Луганский.
— Говорят, паря, эта должность больно хорошая. Дядя у меня в царской каптенармусом был. Шибко хвалил. А так, на другую я не согласен…
Луганский подумал и решил, что для начала можно записать и каптенармусом. Вертя карандаш, он, как бы про себя, сказал:
— Каптенармус есть, а вот где бойцы?
— Фу, о чем тужит, — рассмеялся каптенармус, назвав себя Назаровым Гаврилой. — Этого добра, паря, сколько хочешь сейчас можно набрать, только не здесь, а в селе. Поедем, я тебе три отряда там насшибаю.
В селе, куда их привел Назаров, собрали сход. И снова Луганский говорил, теперь уже перед мужиками, о демократии, об абсолютной свободе, об Учредительном собрании. Снова клеймил большевиков. Снова называл их немецкими шпионами. Всячески восхваляя партию эсеров, доказывал, что она защищает интересы крестьян.
Его слушали внимательно, но записываться в отряд не спешили. Бедняки постепенно уходили с собрания. Тогда взял слово Назаров.
Надвинув на лоб большую с жестким козырьком фуражку, он сердито посмотрел на Луганского и, взмахнув кулаком, закричал простуженным голосом:
— Нам про шпиенов рассказывать, паря, нечего. Здеся их нету. У нас свои антересы есть. Кровные наши. Мужицкие. Долой продразверстку! Вот чаво нам надо. К черту продотряды! Даешь свободную торговлю! Ясно я говорю?
— Ясно! — закричали со всех сторон. — Правильно!
— Раз ясно, то о чем и говорить тогда, — заключил Назаров. — Сказывают, опять будто бы продотряд к нам хотят прислать. Но мы его и к поскотине не пустим. Хватит нас грабить. Записываться надо в отряд и винтовки в руки. Пугнуть, чтобы их было чем. Вон в Гавриловке-то как властители мужиков ограбили. Слышали поди.
— Слышали! Слышали! Продотрядники проклятые! Шкуродеры!
— Вот и хорошо, что слышали, и, значит, знаете, что мужиков без хлеба оставили. Хошь сегодня пропади, хошь завтра. Коммунистам до этого дела нет. Бить их за это, подлецов, надо, а тут нам про шпиенов толкуют… Ясно я говорю?
— Ясно! Правильно! — снова подтвердили десятки голосов, и обиженные кулаки тут же стали записываться в отряд.
Теперь Луганский знал, чем нужно начинать и кончать свои речи на деревенских митингах. Это помогло ему за каких-то десять дней завербовать в свой отряд свыше двухсот человек.