Чуффеттино

Новелли Энрико

— В таком случае ты обвиняешься по 30725-ой статье Кодекса наших законов…

С этими словами знаменитый судья уткнулся носом в толстенный фолиант, и перелистование этого последнего заняло более 2 часов. Подняв, наконец, голову и тараща глаза он спросил:

— Эй ты!.. Обвиняемый. Куда же ты девался? Почему ничего не отвечаешь?

Чуффеттино молчал, потому что, заразившись общим храпом, он тоже кончил тем, что крепко заснул. Тогда король Лентяев, обращаясь к храпевшему собранию, заявил:

— Обвиняемый ничего не

протестует. Он согласен. Что же касается меня, то, беря во внимание, что дело идет о жуке, — я считал бы нужным проявить большую снисходительность. Что скажут на это мои почтенные коллеги?

Но как раз в эту самую минуту секретарь опять захрапел, и дело было снова отложено до следующего дня.

После восьми дней такой работы, король Лентяев, за отсутствием достаточных улик, решил обвиняемого помиловать и, в доказательство своей необычайной доброты, Пепино Косой заявил нашему приятелю:

— Так как в течение всего процесса ты выказал себя в достаточной степени толковым и так как ты мне нравишься, потому что похож на маленькую обезьянку, а я давно уже хочу иметь ученую обезьянку, то я предлагаю тебе остаться при моем дворе и занять должность моего придворного шута.

Польщенный таким предложением, Чуффеттино в трогательных словах поблагодарил короля и потом спросил его:

— А что же я должен буду делать, чтобы исполнять обязанности шута?

— Ничего, мой милейший, ровно ничего!.. В моем королевстве никогда ничего не делают… Разве ты не знаешь?! Кодекс законов говорит об этом вполне определенно!..

— Понимаю, — произнес мальчик с задумчивым видом.

— Тебе это улыбается, обезьянка? — спросил ласковым тоном король.

— Еще бы нет, можно будет спать с утра до вечера, не правда ли?

— Разумеется.

— И никогда не нужно будет брать в руки книг?

— Конечно нет, чорт возьми!

— И ни карандаша, ни пера?

— Употребление тех и других в моем государство не обязательно.

— О, как я счастлив! — хотел было радостно воскликнуть Чуффеттино, но в эту минуту Пепино Косой, свесив голову на грудь и склонившись так низко, что его подбородок коснулся его колен, захрапел не менее громко, чем все его подданные.

Чуффеттино замолчал и, в ожидании пробуждения короля, занялся складыванием бумажных петушков из страниц толстого фолианта Коммерческих Уставов, выпавшего из рук повелителя Страны Лентяев.

Глава семнадцатая, в которой Чуффеттино съедает полпорции сливочного мороженого и слышит голос Феи Детей

Войдя в комнату, которую ему отвели во дворце, Чуффеттино не мог не сделать недовольной гримасы и спросил сопровождавшего его мажордома.

— Неужели же

у вас не найдется чего-нибудь получше? Сказать по правде, мне не очень-то улыбается мысль спать в этой конуре.

При этих словах мажордом вытаращил глаза, раскрыл рот, чтобы что-то ответить, но слова от чересчур сильного волнения застряли у него в глотке. Произнеся, наконец, какие-то неясные, полные изумления и негодования восклицания, он принялся бегать по комнате с такой быстротой, точно пятки его жгли раскаленным железом. Чуффеттино громко смеялся, глядя на все эти штуки.

— Что это значит? Что с вами случилось? — спросил он со смехом.

— Это я от ужаса! От ужаса, который произвели на меня ваши непочтительные слова, — выговорил наконец мажордом, все еще продолжая носиться по комнате.

— Да что я такое сказал?

— Что вам не по вкусу эта… эта восхитительная комната.

— Так это вы от этого?

— Вы позволили себе назвать ее собачьей конурой!

— Разумеется. Как же назвать ее иначе?

— Назвать так… лучшую комнату во дворце…

— В таком случае я очень жалею владельца этого дворца. Даже комната в нашем маленьком домишке в Коччапелато и то лучше. Во всяком случае — чище.

— Коччапелато?!. Что это такое за штука?

— Очень вкусное блюдо, — со смехом ответил Чуффеттино. — Я хотел сказать, что в доме моих родителей мне никогда не приходилось ходить по такой непролазной грязи.

— О, какое преувеличение! Только немножко пыли на полу.

— Его очевидно никогда не метут?

— Раз в месяц, дорогой Чуффеттино. Раз в месяц. Чаще было бы чересчур утомительно.

— А как часто делают кровать?

— Разве ее надо делать? Кровать устраивается сама собой. Белье меняют. Это, конечно. Раз в год.

— Великолепно! Может быть, и это чересчур утомительно?

— Единственно, на что можно пожаловаться, это на то, что здесь не были открыты окна, и поэтому воздух немножко спёртый.

— Немножко! Нечего сказать! Тут можно задохнуться, мой милейший.

— Вина прислуг. Ничего не поделаешь! Их все время клонит ко сну, бедняг.

— Понимаю… А скажите мне, мажордом, неужели и у короля нечто в этом роде?

— Разумеется.

— И он не протестует?

— И не думает.

— Счастливец! Можно ему позавидовать. Ну, а теперь, до свиданья пока, мой милейший. Постараюсь заснуть, а потом…

Чуффеттино не договорил и громко зевнул. Мажордом, который не вполне еще простил ему обиду и которому тоже очень хотелось спать, поспешил удалиться. Он очень устал за весь этот день. У него было столько работы! Он должен был сделать вид, что прочел газету, написать письмо, подписать две иллюстрированные открытки и пришить пуговицу к рукаву своего пиджака. Можно было голову потерять от стольких дел. Но зато же он и устал! Излишнее переутомление даром ведь не проходит. Это всем известно.