Чудовы луга
Шрифт:
— Передай спасибо господину твоему, — Ласточка подняла голову и посмотрела на молодого найла, с любопытством наблюдаюшего за лечением. — Каю то есть. Спасибо передай.
А спасибо передать дайствительно было за что. Радель кое-как, с уговорами, опростал чашку марева, и ему получшало на глазах. Жар сократился, пот выступил и высох, дыхание выровнялось. Исчезли алые пятна на скулах. Белки больше не блестели обморочно меж слипшихся ресниц, веки сомкнулись, и мучительное забытье перешло в сон.
— Заснул, — шепнула Лана, сидевшая на своей свернутой
— А следующую порцию когда можно милорду давать? — спросила Ласточка, поправляя меховой плащ..
— А вот проснется — и наново напоим. Ты, теть Ласточка, тоже спать ложись, я подежурю. Я тут, рядышком, посижу, посторожу…
— Марево маревом, а кормежка нужна лорду хорошая. Супчику бы ему сварить куриного. Лаэ!
Но молодого найла в комнате не оказалось. Когда он ушел, Ласточка не заметила. Дрова в камине прогорели, Ласточка встала, чтобы подкинуть еще. Спать ей не хотелось. Открылось второе дыхание, будто десять лет свалились с плеч долой. Надо найти Лаэ и потребовать супу, или курицу для супа, и котелок, и соли, и…
Дерюга, прикрывавшая косой рассохшийся ставень, шевельнулась от сквозняка. Скрипнула дверь, Ланка вдруг пискнула и мышью шарахнулась в темный угол.
Ласточка обернулась.
На пороге стояло дъявольское отродье, картинно прислонившись к косяку, сложив на груди руки. Глаза сумрачно мерцали из чащи волос, из пестрого хлама. Мерцали не менее таинственно, чем бусины и монетки в колтунах, и не менее ярко, чем золотное шитье на сапогах. Сапоги были другие, чистые. И плащ другой, целый. А отродье было все то же, с надменной позой и лицом оскорбленной принцессы.
Пришел, подумала Ласточка. И чего же ты пришел, красота моя несравненная, любопытно стало?
Оказалось, что она произнесла это вслух, Кай вздернул голову, зазвенели побрякушки в черной гриве.
— Любопытно, да, — сказал он, и голос у него был хриплый, то ли простуженный, то ли надорванный. — Любопытно, что у тебя за спасибо такое. Лаэ сказал, ты тут спасибо направо и налево раздаешь…
Ласточке вдруг сделалось весело. Весело и просто.
Или да, или нет — куда уж проще.
Я ничего не теряю.
Ничегошеньки.
Она улыбнулась, разглядывая отродье. Замурзанное. В глазах укор. Щеки горят. Такой весь из себя растакой. Явился за спасибом.
Сейчас получит.
Она шагнула вперед — раз. Как по воздуху, как во сне. Хороший сон, на поправку сон.
Два — маету ночную вылечит.
Три — тяжкий сон с кошмарами.
Четыре — пару суток без просыпу.
Пять — не проснешься никогда.
Заглянула в лицо, близко-близко. Ей казалось, что она смотрит на Кая сверху вниз. Подцепила пальцем завязку у ворота.
Дернула на себя.
— Эй! — удивилось
Дальше он только мычал. Шестой шаг они сделали вместе — Ласточка вперед, Кай — назад. Он ударился спиной о дверь и начал медленно проваливаться вовне, вместе с дверью, вместе с Ласточкой, прижавшейся раскрытым ртом к губам, грудью к груди, животом к животу, воткнувшей колено между ног, скрутившей ворот расшитой рубахи, как петлю.
— М-м-м!!! — наверное, он что-то сказать хотел.
Потом скажешь, мой прекрасный.
Она отпустила ворот, позволив ему вздохнуть, провела руками по ребрам, сжала ладонями бедра его сквозь одежду. Притиснула к себе, притиснулась сама — пахом к паху, накрепко, м-м-м-м, мой хороший, больше не вырываешься? Вот тебе спасибо, спасибо, спасибо, все спасибы для тебя, ни одного не утаю, спасибо такое, спасибо сякое, спасибо разэтакое! Спасибо огромное!
Дверь распахнулась, Кай вцепился в косяк, чтобы не упасть — но он уже отвечал, отвечал, да.
На спасибо отвечал.
Пожалуйста, отвечал. Всем телом. Особенно, одним местом.
Пожалуйста!
Ну, пожалуйста!!!
Глава 24
С хмурого неба снова посыпал снег — тонкими белыми лепестками, светлым пухом — словно черемуха опадала или цвели тополя.
Земля засыпала смертным, холодным сном.
Мелодично звонил колокол.
Священник, молодой, узколицый парень с яркими глазами маркадо, выпевал слова господней мессы.
Растерзанный лагерь привели в порядок, тела погибших лежали в ряд, накрытые плащами.
У раскрытой полотняной палатки, в которой шла служба, стояли рыцари с непокрытыми головами.
Светлые, темные, рыжие головы. Золотая. Тальеновы вороные пряди.
Ворран, притащившийся из лазарета, со злым, бледным лицом, узкие губы сжаты, глаза темны.
Второй священник-вильдонит сидел у походной исповедальни — попросту пары досок с решетчатым окошком, установленных на распорках, принимал покаяние у запоздавших. С другой стороны доски преклонил колени кто-то из хинетов, истово кивал, стучал в широченную грудь кулаком и покаянно встряхивал черноволосой головой.
Дилинь-дилинь, — снова зазвякал колокольчик над накрытым белой тканью алтарем.
Бомм! — ответил ему гонг.
— Святая заступница Невена, святые заступники Кальсабер и Альберен, предстоят за нас перед Господом, — кобальтово-голубые, как у всех Маренгов, глаза священника горели несокрушимой верой. — Да сохранит Он нас от всякого зла, укрепит души наши и дарует победу в грядущем бою, как даровал ее святому Кальсаберу в сражении с диаволом.
От всякого зла… от зла, которое ходит средь бела дня, упивается кровью, будоражит яростью сердца.