Чудовищ нет
Шрифт:
Саженях в ста от вокзала в самом деле обнаружился постоялый двор, наполненный народом. Как понял Рязанов, то были в основном покупатели и продавцы дров, приказчики, приемщики и возчики. Немудрено, что пространство за станцией было сплошь завалено дровами, а на путях стояла вереница дровяных вагонов. Лес, который до сих пор не имел никакой цены, пошел в ход, и на этом помещики – владельцы лесов, среди которых был тот же Афанасий Адамович Миклашевский, изрядно поправили свои дела. Рязанов полагал, что дрова дают хорошую возможность продержаться добрый десяток лет даже тем, кто ведет хозяйство исключительно
По счастью, оказалось, что один мужик едет в нужную сторону и подвезти барина считает за удачу. Устраиваясь поудобнее на соломе, сверху которой приятно случившийся автомедонт постелил неожиданно чистую ряднину, Рязанов спросил, не боится ли тот часом медведя.
– Эфтого ведмедя бояться нам ни к чему, – сказал мужик и поправил рядом с собою в сене топор. – Опять же, барин, еще надо поглядеть, есть тот ведмедь или вовсе нету. Мало ли что брешут.
«А что, коли мужик меня сейчас топором по голове, оберет, разденет, а потом за ногу да в кусты? – подумал вдруг Рязанов. – И верно… Барин приезжий, хватятся когда еще… Ах нет, меня же видали многие на станции, и молодой человек, что рассказывал про медведя, вспомнит, случись что, и меня, и мужика…»
В специально нашитом кармане под полою у Ивана Ивановича помещался револьвер, подаренный по случаю шефом жандармов Александром Романовичем Дрентельном. Дрентельн встречался с Рязановым в Летнем саду и неожиданно преподнес тому подарок – английский револьвер, весьма изящный и маловесомый, сказав при этом:
– Вот, Иван Иванович, Томилин (Рязанов и не ведал, кто таков этот Томилин) привез мне из Лондона два, а на что мне два? Возьмите один, авось пригодится – супротив разной нигилятины.
Последнее слово Александр Романович произнес с улыбкою.
– Модель незнакомая, – признался Рязанов.
– Трэнтера изделие. Калибр хорош, Иван Иванович: английский трехсот двадцатый, – сказал Дрентельн. – Если бы в Федор Федорыча, не приведи бог, из такого стреляли, был бы он уже на небеси.
– Тьфу-тьфу, – поплевал Рязанов.
Засулич в самом деле стреляла в Трепова из обыкновенного «бульдога», каковым, известно, лишь собак пугать. Хотя потом писали, что «из револьвера, заряженного пулями большого калибра». Стреляла в упор, с расстояния полушага.
И надо ж тому было случиться, что спустя всего лишь час с небольшим в шефа жандармов стрелял молодой Мирский, нагнав на лошади его карету. По счастью, первая пуля разбила окна и прошла сквозь весь салон, не задев Александра Романовича, а вторая застряла в барабане, посему Мирскому оставалось лишь ускакать и скрыться. Все бы ничего, но в карете вместе с Дрентельном должен был сидеть тогда именно Рязанов, и слава богу, что его задержали непредвиденные обстоятельства. Таким образом, ни Рязанов, ни Дрентельн не разделили горькой судьбы барона Гейкинга, Никонова или заколотого кинжалом генерал-адъютанта Мезенцова, и одному Господу было ведомо, для чего сохранила их судьба, точно так
…Незаметно нащупав дареный револьвер и тем немало успокоившись, Рязанов обнаружил, что мужик тем временем уж добрался до самой середины рассказа о волках, которые задрали «об этом годе» Сеньку Балухтина и малого его, когда их по дрова черт понес.
– И что же, так-таки растерзали?! – спросил Рязанов, принимая таким образом участие в разговоре.
– Одни шапки и нашли да клочья, что от зипунов остались. Говорят, волк все напрочь рвет, что человеком пахнет.
– А шапки? Отчего же шапки остались?
– А бог их знает, барин, – сказал мужик в недоумении. – Должно, волки шапок не жрут.
– Тебя звать-то как? – спросил Иван Иванович уже более благодушно.
– Харитоном звать. А фамилие мое Червяков.
– Эк тебя угораздило, братец.
– А что? Фамилие как фамилие, обычное. У нас вона при переписи мужикам таких напридумывали, что и стыдно сказать.
– Ну-ка, ну-ка, – оживился Рязанов. – Которых же?
– Длинногрызов, Свербило, Репоедов, Иапаримский, – принялся перечислять мужик. – Потом Выньмиглазов. Черномордин еще. В Верховках, так там деда одного вовсе фамилие Бусурманский. Приписали, а он тихой такой дедунюшка… Угораздило же бедненького.
Автомедонт задумался – должно быть, над горькой долей дедунюшки Бусурманского. Телега поскрипывала и постукивала, дорога свернула в лесок; навстречу попались два мужика, несшие на прутьях целые гирлянды раков. Подумавши, мужики сняли шапки и поклонились, Рязанов благосклонно покивал в ответ и крикнул:
– Неужто руками словили, братцы?
– Куды ж там руками, – отозвался один мужик, бельмастый и рябой, отвратный до ужаса, сущий варнак. – Лягуху ободрали да притушили на солнышке, рак, знамо, и полез на яе. Не купишь ли, барин?
– В другой раз, сейчас мне раки ни к чему.
– Ну, было бы сказано, – заключил мужик.
В самом деле, явиться к Миклашевским с гирляндою раков вряд ли было бы пристойно и, пожалуй, вызвало бы смех: что же, у Миклашевских дворни недостает – раков в случае надобности наловить? Мужики остались позади, а возница рассудительно заметил:
– По мне так, век их не будь, ентих раков… Мяса в их почитай что и нетути, одна возня, а вид поганый, словно паук какой. Лапами скребет, усищи… тьфу!
– Не едал ты, брат, устерсов, – с улыбкой сказал Рязанов.
– Это кто?
– Это, брат, вроде ракушки, что у нас в речках живет, только морская. Ее прямо живую открывают и едят.
– Тьфу ты! – удивился мужик. – А на што?
– Деликатес. Вкусно. Больших денег стоит.
– Нам то непонятно, – буркнул мужик. – С голодухи еще ладно, с голодухи чего не съешь. Вон прошлый год-то неурожайный был… Мы ладно, а бяковские с серафимовскими по весне шапки поснедали…
На эту фразу Рязанов не нашелся что сказать – в самом деле, не рассуждать же с мужиком о том, что всем в свою меру голодно и что Милютин, к примеру, из-за неурожая урезал бюджет военного министерства.