Чудодей

Штриттматтер Эрвин

— Вот это хорошо, Бюднер. — Жандарм подошел к книжной полке. — Пси-психо-психология, — разбирал он по складам. — Тут у тебя, Бюднер, психология? А это не запрещенная книга? Здесь ничего нет против правительства?

— Только против тех, у кого недержание мочи, господин жандарм, — печально отвечал Густав.

— Не думайте, Бюднер, что я только тем и занят, что стараюсь вам подстроить ловушку. Ведь я тоже человек. Мне куда приятнее быть снисходительным к вам, но есть предписания, есть обязанности.

— Понимаем, господин жандарм.

— По

правде говоря, за шарлатанство полагается каторжная тюрьма.

— Мы не шарлатаны, господин жандарм. Все, кого мы лечили, выздоровели.

— Так ли?

— Клянусь честью, господин жандарм.

Жандарм разглядывал Станислауса, потом прижмурил один глаз.

— Да ну-у? — Он похлопал по своему палашу и ухмыльнулся. — Вот он где!

Станислаус испугался, когда увидел, что обер-вахмистр взялся за саблю. Неужели его все-таки заберут и распнут на кресте?

— Ни добром, ни злом вам не сковать мой взгляд, — пробормотал он. — Выколите мне глаза, и я буду видеть руками.

Жандарм посмотрел на Густава. Это еще что значит? Густав побледнел и заслонил собой Станислауса.

— Парень весь дрожит и совсем не в себе, господин Хорнкнопф!

— Ладно, ладно, разве ж я людоед! — Жандарм сел без приглашения. — У меня есть для паренька дело, Бюднер. — Господин обер-вахмистр закинул ногу на ногу и уселся поудобнее. Палаш он положил на колени, бережно, как драгоценность.

Договорились отдать Станислауса в ученье. У жандарма есть в городе знакомый, даже почти родственник, пекарь. Станислаусу уже чудился запах свежих пирожков.

Жандарм снял кивер и отряхнул с него дорожную пыль.

— Мне лично, конечно, известно, что существуют, так сказать, тайные силы. Их нельзя предусмотреть законом и преследовать так же, как, например, преступления против нравственности. Так думаю я. Но начальство думает иначе, а хуже всех, уж поверьте мне, ученые.

Густав поглядел очень многозначительно.

— Никогда не знаешь, что может произойти. Ведь чудеса не боятся начальства.

Жандарм ощупал палаш. Казалось, что он его поглаживает. Станислаус мысленно уже ел пирожки. Ватрушки и пирожки со сливами — на них он будет особенно налегать. Жандарм встал и подошел к нему. Высокие сапоги поскрипывали. Сине-багровою рукой он провел по взлохмаченным вихрам пожирателя пирожков.

— Я тебе желаю добра, парень. И пусть не будет ни искорки враждебности ко мне в твоей, так сказать, э-э… душе.

Станислаус вздрогнул. Прикосновение жандармской руки было противно и страшновато. Но жандарм воспринял эту дрожь отвращения как согласие.

14

Станислаус овладевает ремеслом пекаря и «центральным взглядом». С помощью колдовства он напускает тараканов на спину девице.

Когда Станислаус собирал у себя в саду вишни или сливы, он съедал при этом столько, сколько мог, сколько хотелось. Никто

не мешал ему. Ведь вол, когда тянет жнейку, срывает колоски и жует зерно. Неужто ученик пекаря глупее вола? Время от времени Станислаус брал с горячего противня свежий румяный рогалик. Ведь надо же было вознаградить себя за боль от ожогов, которые оставляли на его бледных руках раскаленные железные противни, хоть он и брался за них через тряпку.

Бритый череп хозяина лоснился от пота. Кряхтя, ругаясь и сопя, этот иссохший творец пирожков выхватывал горячие противни из разверстой пасти печки.

— Ух, ух, проклятая печь! А ты живей поворачивайся, деревенский щенок, не то весь товар подгорит!

Станислаус отшвыривал свои обсыпанные мукой шлепанцы, чтобы легче и быстрее прыгать. Его грязный фартук развевался, словно цеховое знамя пекарей. А за нагрудником лежал свежий рогалик. Станислаус откусил торопливо, пока хозяин, нагнувшись, шуровал кочергою в печи. Капли пота на плешивом затылке сверкали, как маленькие глазенки.

— Что это ты там жуешь и чавкаешь? Не вздумай стянуть с листа настоящий товар!

Станислаус от испуга выплюнул недожеванный кусок в маленькую печурку и больше уже не решался прикоснуться к рогалику. Вечером из-под нагрудника выпали мелкие крошки.

Другой ученик, Фриц, видел, как падали крошки.

— Эй, ты, у тебя из-под фартука что-то вывалилось. Может, это твое сердце? Оно, видать, совсем раскрошилось!

Итак, стало ясно, что на пирожки с творогом и сливами рассчитывать не приходится. На каждом противне должно быть столько-то тех и столько-то других. И те и другие легко пересчитать. И они действительно были сосчитаны, черт бы их побрал! Фриц Латте некоторое время потешался, наблюдая, как его коллега тоскливо и жадно глядит на пирожки.

— Послушай, я могу тебя научить, как добраться до пирожков. За это ты мне начистишь воскресные ботинки, да так, чтоб сверкали!

Почему бы Станислаусу и не почистить воскресные ботинки Фрицу Латте? Воскресная скука выгрызала у него последние остатки теста из-под заусениц. В темном дворе пекарни не было ни лисьей норы, ни лесной речушки, в которой можно было бы ловить раков. Крохотный огород хозяина с трудом втиснулся в мощеный двор. Еле хватало места на семь пучков салата, восемь кочанов цветной капусты и пять кустиков настурций. Станислаус в тоске даже плюнул.

— Ты зачем плюешь в мой огородик, деревенщина? — Хозяйка визгливо орала. Ноздри ее угреватого носа раздувались. — Лучше полей его, а потом убирайся в свою конуру, ничтожество!

Фриц лежал на койке и спал «про запас» до вечера. Он уже заканчивал третий год ученичества, ему разрешалось каждый вечер уходить, и он постоянно рассказывал о толпах девчонок, которых он якобы соблазнил.

— А потом была Ани. Ну, эту я бросил еще наполовину девицей.

— А почему ты ее бросил? — допытывался Станислаус.