Чудная
Шрифт:
Они, знаете, подумали так, что опять это за нею приехали… Только видит он - стою я и сам ни жив ни мертв, да и один. Повернулся к ней, взял за руку. "Успокойтесь, - говорит.
– А вам, спрашивает, кавалер, что здесь, собственно, понадобилось?.. Зачем пожаловали?"
Я объяснил, что, мол, ничего мне не нужно, а так пришел, сам по себе. Как вез, мол, барышню, и были они нездоровы, так узнать пришел… Ну, он обмяк. А она все такая же сердитая, кипит вся. И за что бы, кажется? Иванов, конечно, человек необходительный. Так я же за нее
Разобрал он, в чем дело, засмеялся к ней: "Ну вот видите, говорит, я же вам говорил". Я так понял, что уж у них был разговор обо мне… Про дорогу она, видно, рассказывала.
– Извините, говорю, ежели напугал вас… Не вовремя или что… Так я и уйду. Прощайте, мол, не поминайте лихом, добром, видно, не помянете.
Встал он, в лицо мне посмотрел и руку подает.
– Вот что, говорит, поедете назад, свободно будет, - заходите, пожалуй.
– А она смотрит на нас да усмехается по-своему, нехорошо.
– Не понимаю я, говорит, зачем ему заходить? И для чего зовете?
– А он ей: - Ничего, ничего! Пусть зайдет, если сам опять захочет… Заходите, заходите, ничего!
Не все я, признаться, понял, что они тут еще говорили. Вы ведь, господа, мудрено иной раз промеж себя разговариваете… А любопытно. Ежели бы так остаться, послушать… ну, мне неловко, - как бы чего не подумали. Ушел.
Ну, только свезли мы господина Загряжского на место, едем назад. Призывает исправник старшого и говорит: "Вам тут оставаться вперед до распоряжения; телеграмму получил. Бумаг вам ждать по почте". Ну, мы, конечно, остались.
Вот я опять к ним: дай, думаю, зайду - хоть у хозяев про нее спрошу. Зашел. Говорит хозяин домовый: "Плохо, говорит, как бы не померла. Боюсь, в ответ не попасть бы, - потому, собственно, что попа звать не станут". Только стоим мы, разговариваем, а в это самое время Рязанцев вышел. Увидел меня, поздоровался, да и говорит. "Опять пришел? Что ж, войди, пожалуй". Я и вошел тихонько, а он за мной вошел. Поглядела она, да и спрашивает: "Опять этот странный человек!.. Вы, что ли, его позвали?" - "Нет, говорит, не звал я, - сам он пришел". Я не утерпел и говорю ей:
– Что это, говорю, барышня, - за что вы сердце против меня имеете? Или я враг вам какой?
– Враг и есть, говорит, - а вы разве не знаете? Конечно, враг!
– Голос у нее слабый стал, тихий, на щеках румянец так и горит, и столь лицо у нее приятное… кажется, на нагляделся бы. Эх, думаю, - не жилица она на свете, - стал прощения просить, - как бы, думаю, без прощения не померла. "Простите меня, говорю, коли вам зло какое сделал". Известно, как по-нашему, по-христиански полагается… А она опять, гляжу, закипает… "Простить! вот еще! Никогда не прощу, и не думайте, никогда! Помру скоро… так и знайте: не простила!"
Рассказчик опять смолк и задумался. Потом продолжал тише и сосредоточеннее:
– Опять у них промежду себя разговор пошел. Вы вот человек образованный, по-ихнему
– Видите: не жандарм к вам пришел сейчас… Жандарм вас вез, другого повезет, так это он все по инструкции. А сюда-то его разве инструкция привела? Вы вот что, говорит, господин кавалер, не знаю, как звать вас…
– Степан, - говорю.
– А по батюшке как?
– Петровичем звали.
– Так вот, мол, Степан Петрович. Вы ведь сюда почему пришли? По человечеству? Правда?
– Конечно, говорю, по человечеству. Это, говорю, вы верно объясняете. Ежели по инструкции, так это нам вовсе даже не полагается, чтоб к вам заходить без надобности. Начальство узнает - не похвалит.
– Ну, вот видите, - он ей говорит и за руку ее взял. Она руку выдернула.
– Ничего, говорит, не вижу. Это вы видите, чего и нет. А мы с ним вот (это, значит, со мной) люди простые. Враги так враги, и нечего тут антимонии разводить. Ихнее дело - смотри, наше дело - не зевай. Он, вот видите: стоит, слушает. Жалко, не понимает, а то бы в донесении все написал…
Повернулся он в мою сторону, смотрит прямо на меня, в очки. Глаза у него вострые, а добрые: "Слышите?
– мне говорит.
– Что же вы скажете?.. Впрочем, не объясняйте ничего: я так считаю, что вам это обидно".
Оно, скажем, конечно… по инструкции так полагается, что ежели что супротив интересу, то обязан я, по присяжной должности, на отца родного донести… Ну, только как я но затем, значит, пришел, то верно, что обидно мне показалось, просто за сердце взяло. Повернулся к дверям, да Рязанцев удержал.
– Погоди, говорит, Степан Петрович, - не уходи еще.
– А ей говорит: "Нехорошо это… Ну, не прощайте и не миритесь. Об этом что говорить. Он и сам, может, не простил бы, ежели бы как следует все понял… Да ведь и враг тоже человек бывает… А вы этого-то вот и не признаете. Сек-тан-тка вы, говорит, вот что!"
– Пусть, - она ему, - а вы равнодушный человек… Вам бы, говорит, только книжки читать…
Как она ему это слово сказала, - он, чудное дело, даже на ноги вскочил. Точно ударила его. Она, вижу, испугалась даже.
– Равнодушный?
– он говорит.
– Ну, вы сами знаете, что неправду сказали.
– Пожалуй, - она ему отвечает.
– А вы мне - правду?..
– А я, - говорит, - правду: настоящая вы боярыня Морозова.
Задумалась она, руку ему протянула; он руку-то взял, а она в лицо ему посмотрела-посмотрела, да и говорит: "Да, вы, пожалуй, и правы!" А я стою, как дурак, смотрю, а у самого так и сосет что-то у сердца, так и подступает. Потом обернулась ко мне, посмотрела и на меня без гнева и руку подала. "Вот, говорит, что я вам скажу: враги мы до смерти… Ну, да бог с вами, руку вам подаю, - желаю вам когда-нибудь человеком стать - вполне, не по инструкции… Устала я", - говорит ему.