Что-то случилось
Шрифт:
– Ну и что?
– Да ничего. Я рада.
– И я ничего.
– И незачем кричать.
– А я не кричу. Не понимаю, почему стоит мне изредка повысить голос, и сразу упреки – мол, кричу. Все люди повышают голос. И ты тоже. Не понимаю, что тебя так раздражает.
– Это ты сегодня с утра раздражаешься. Я рада, когда ты дома. Ты даже стал посвистывать. Может, тебе стало приятно проводить время дома, с нами?
– Конечно, приятно.
– У тебя все в порядке?
– Все прекрасно. И было бы еще лучше, если б ты перестала спрашивать, все ли у меня в порядке.
– Так я и знала, этого настроения надолго
– А еще удивляешься, что я спешу сбежать на службу.
– Если у тебя что-нибудь стряслось на службе, я бы хотела знать.
– Все прекрасно.
– У вас что-нибудь стряслось? – резко спрашивает Грин, едва я переступаю порог.
– Стряслось?
– Я спросил достаточно громко.
(О черт, он тоже сегодня бешеный и застал меня врасплох.)
– Ничего не стряслось.
– Не врите.
Он свирепо, с садистской злобой глядит на меня выпуклыми своими влажными глазами, на его разгоряченном чувственном лице, на лбу и верхней губе проступили капли пота. Обычно Грин не позволяет себе потеть на людях. (Интересно, что его сегодня утром беспокоит больше – недостаточность щитовидной железы или увеличенная предстательная.) На нем просторный мягкий костюм верблюжьей шерсти – на сером фоне тоненькая лиловая полоска, – с большими и острыми лацканами, и ему это сходит с рук. Мы, остальные, можем себе позволить надеть подобный костюм только на праздник или на выставку, хотя такие широкие мешковатые брюки годятся и для воскресных пикников, водных прогулок или в загородных клубах. Грин слишком роскошная личность среди нас, у него богатейший словарь, и оттого начальство его чуждается и при нем чувствует себя стесненно. Гораций Уайт боится его как чумы. Грин ищет расположения Горация Уайта, Уайт бежит от него к Блэку – тот презирает Грина и открыто его поносит, – Грин удаляется зализывать раны.
– Блэк – животное, – жаловался мне Грин. – Горилла. Разговаривать с ним бессмысленно.
Блэк – антисемит. Грин ждет и зло смотрит на меня из-за стола, словно это с меня надо спрашивать за его щитовидку, предстательную железу, колит или за Блэка.
– Не понимаю, о чем вы.
– Нечего мне врать, да еще так неубедительно, – начинает он, буквально не дав мне кончить, словно ему заранее известно, что я отвечу. – Можно врать, когда я вас не подозреваю. Я ваше начальство. Если не хотите лишиться места, не смейте никому тут врать неубедительно. Не желаю, чтоб моих подчиненных презирал кто-нибудь, кроме меня.
– Жена у меня дерьмо – вот что стряслось.
– Нельзя ли полегче?
– Вы же сами спросили, так?
– Я вам не Энди Кейгл.
– Энди Кейглу я бы этого не сказал.
– Мне нравится ваша жена.
– Нет, Джек, не нравится. И мне тоже. Что стряслось?
– У меня было четыре жены, и вы никогда ни об одной не слыхали от меня дурного слова, хотя я всех их терпеть не мог.
– Она от вас вовсе не в восторге.
– Нечего сплетничать.
– Она говорит, вы негодяй – не дадите мне выступить на конференции.
– Хватит прикрываться женой.
– Да бросьте, Джек. Не так уж она вам нравится.
– Вовсе она мне не нравится, если желаете продолжать о том же. Сказать почему?
– Не надо.
– На иных наших сборищах она пьет слишком много, а на других слишком мало. Она скована, и связана, и заражает
– Я ж сказал, не надо.
– Она не подарок. Не богата. Ничем не знаменита, не компанейская, и она вам не помощница, и мне тоже.
– Вы ведь, кажется, спросили, не стряслось ли у меня что-нибудь, верно?
– А вы прикрываетесь женой, чтоб не отвечать.
– Нет, не прикрываюсь. Отчего вы в таком плохом настроении?
– А вы отчего в хорошем?
– Сейчас не в хорошем.
– Сейчас вы дуетесь, – кривясь, эхом отзывается он – похоже, ему тоже присуща мальчишеская склонность вдруг злобно передразнить того, кто донельзя его Раздражает.
Это называется эхолалия.
Это называется эхолалия (невольное мгновенное повторение слов, сказанных другим человеком. Я посмотрел в словаре. Ха-ха).
Ха-ха.
Ха-ха.
(Так можно без конца.)
Так можно без конца.
– А мне уж и дуться нельзя? – спрашиваю я.
– А вам уж и дуться нельзя? – спрашивает он.
– В чем дело, Джек?
– В чем дело, Джек! – жду я, что он повторит моим голосом, точно в дурном сне (как я, бывает, непроизвольно облаиваю жену или дочь их же голосами, когда слишком взвинчен, совсем обалдел и уже не в силах придумать менее ребяческий способ ударить их побольней).
– Вы что, подыскивали где-нибудь работу получше? – слышу я вместо того.
– Работу получше?
– Без моей помощи вам ничего не найти.
– А надо искать?
– Вы бы даже не знали, куда обратиться.
– А что стряслось – мое положение в Фирме пошатнулось?
Чувствую – начинаю покрываться испариной.
– Вас уже прошиб пот, – говорит он.
– Нет.
– Видно же, и лицо взмокло, и рубашка. Что за ослиное упрямство, лишь бы отрицать. Сами знаете, когда я спросил, что у вас стряслось, я вовсе не то имел в виду. Я подразумевал другое. Я спрашивал, что у вас хорошего. Это я язвил. Последнее время вы ведете себя забавно. И, говоря «забавно», я имею в виду совсем другое. Я подразумеваю – странно. И даже не странно, нет… Я подразумеваю, вы ликуете. Последнее время вы знай посвистываете.
– Не замечал этого за собой.
– Да еще фальшивите. Воображаете, наверно, что, кроме вас, никто во всей Фирме и не слыхал про Моцарта. Вы любезны со многими людьми, которые мне не по вкусу. С Кейглом, Горацием Уайтом, Артуром Бароном. С Лестером Блэком. Даже с Джонни Брауном, а ведь вы зарабатываете больше, чем он.
– Такая у меня должность. Я выполняю для них разную работу.
– Прислуживаетесь? За наш отдел предоставьте прислуживаться мне. Я это лучше умею. Когда я прислуживаюсь, им от этого удовольствие. А до вас никому и дела нет.
– А Кейглу?
– Кейгл – конченый человек, – нетерпеливо, не без злорадства обрывает Грин. – Он, когда разговаривает, брызжет слюной, и притом хромает. Я бы мог получить его место. Наверно, мог бы. Но мне оно ни к чему. Не хочу торговать. Торговать по мелочи унизительно. Торговать по мелочи собой – и того унизительней. Я-то знаю. Я пытался запродать себя в вице-президенты. – и не вышло, а пытаться запродать себя и не суметь – ничего унизительней не придумаешь. Если передадите кому-нибудь эти мои слова, я отопрусь, а вас уволю. Не Фирма, а я. Уволю, так и знайте. Рэд Паркер.