Чтиво
Шрифт:
— Сегодня девятое августа, вторник, благоприятный день для развития принципов коллективизма. Погода радует ласковым теплом и чрезвычайно комфортной температурой в двадцать два градуса.
Неужели он оставил телик включенным? Пфефферкорн съехал с кровати и попытался вырубить телевизор, но говорящая голова не исчезла. Кнопка отключения звука тоже бездействовала.
— Благодаря мудрой заботе любимых вождей нашей Партии цены на корнеплоды остаются вполне доступными для всех слоев населения…
Голос девицы, перечислявшей
— Отправляясь в распределитель, не забудьте товарные карточки.
Экранная девица раскрыла книжицу. На улицах народ последовал ее примеру.
— Сегодня читаем четвертую строфу пятнадцатой песни.
Девица декламировала строки из «Василия Набочки». Народ вполголоса вторил, отчего улицы рокотали, точно предштормовое море. Чтение закончилось, книжки спрятали.
— Возрадуйтесь нашему великому наследию, граждане Злабии!
Все запели национальный гимн.
Потом раздались короткие аплодисменты. Улицы ожили. На экране девицу в пилотке сменила заставка с государственным флагом Западной Злабии, фоном звучала гармонь. Пфефферкорн мешкал выключить телевизор — казалось, из экрана вылезет рука и шлепнет по пальцам. Звенело в ушах, с похмелья раскалывалась ушибленная голова. Сказывался недосып. Около часу ночи он оставил надежду получить исправный вентилятор. Жара и трубы дали забыться лишь перед рассветом. День начался скверно. Нужны ясные мозги. Свежая голова. Весь взмокший, Пфефферкорн отерся простыней, оделся и сошел вниз, надеясь раздобыть кофе.
73
За стойкой дежурил новый портье.
— Доброе утро, мсье.
— Да-да, доброе. Я Артур. Ковальчик. Из сорок четвертого.
— Да, мсье.
— Вчера я просил вентилятор.
— В номере есть вентилятор, мсье.
— Он сломан.
— Я весь опечален, мсье.
Пфефферкорн ждал. Портье глупо ухмылялся. Пфефферкорн достал десять ружей.Портье принял деньги тем же отработанным способом, что и его предшественник. Поклонился.
— Мсье возрадуется приобщению к утреннему буфету, — елейно сказал он.
Пфефферкорн прошел в столовую. Ему так не терпелось выпить кофе, что он не заметил Фётора, который подкрался сзади и шутливо ткнул его в бок.
— Приветствую, дружище! Как почивали? А? Как вам наш утренний молебен? Весьма вдохновляет, правда? Между нами, двадцать два градуса — полная хрень. Уже сейчас на термометре почти тридцать, а еще только полшестого. Двадцать ружейсообщили, что днем будет сорок.
Вместе встали в очередь. Выбор состоял из вчерашних лепешек и жидкой кашицы, которые подавала несгибаемая Елена. Кофе не было, только прокисший бурый чай. Уселись за тот же угловой столик.
— Вы не взяли подливку. — Фётор кивнул на тарелку Пфефферкорна. —
— Сорок градусов… По Фаренгейту за сто, — сказал Пфефферкорн, припомнив давние уроки физики.
— Кажется, сто пять.
Пфефферкорн застонал и оттолкнул тарелку с дымящейся кашицей.
— Напрасно, дружище, пальчики оближешь!
— Что это?
— Называется бишюйнюя хашх.Вроде вашей овсянки.
— Пахнет иначе.
— Готовится из корнеплодов и козьего молока.
— Козлянка.
Фётор засмеялся и хлопнул Пфефферкорна по спине:
— Удачная шутка, дружище! Ваше здоровье.
— Спасибо, я выпью чаю.
— Понимаю. Но, как говорят наши наипрозорливые вожди, зачем добру пропадать? — Фётор подмигнул и чокнулся со стаканом Пфефферкорна. — Будем здоровы. Сама судьба нас опять свела, верно?
Пфефферкорн не нашелся с ответом.
— Я взял на себя смелость от вашего имени кое-куда позвонить.
Пфефферкорн смешался.
— Так можно?
— Доверьтесь мне, дружище. Как говорится, сам себя не пострижешь.
Пфефферкорн узнал афоризм: в одной сцене «Василия Набочки» царевич пытается самостоятельно постричься. Мораль истории: иногда лучше попросить о помощи. Вмешательство Фётора некстати, но ничего не поделаешь, надо подыгрывать. Всякий чужеземный делец обрадовался бы возникшим связям. Отказ в мгновение ока сорвет прикрытие. Тем более что Фётор в буквальном смысле прибрал его к рукам — встав из-за стола, обнял за талию:
— Держитесь меня, дружище, и получите столько дерьма, что будет некуда девать.
Первым навестили Министерство по связям со средствами информации. Очередь на прием смолчала, когда ее игнорировали. Фётор без стука вошел в кабинет младшего помощника замсекретаря и с места в карьер заговорил о важности удобрений для дела народной революции. «Вот заморский товарищ, — вещал он, подняв руку Пфефферкорна, — который весьма поспособствует развитию принципов коллективизма, продемонстрировав всему миру врожденное превосходство злабских коз, чей навоз, согласно исследованиям, гораздо богаче азотом, нежели отходы любой другой козы в Северном полушарии». В подкрепление своих слов он размахивал статьей, вырванной из спортивного раздела утренней газеты. Младший помощник замсекретаря кивал, хмыкал и, согласившись, что проект и впрямь стоящий, обещал подать докладную записку начальству. Выпив за взаимовыгодное сотрудничество, Фётор и Пфефферкорн отбыли.
— Надо же, как быстро, — сказал Пфефферкорн. Заявленная цель могла осуществиться, что беспокоило. Вдруг кто-нибудь вправду предложит большую партию навоза. И что с ней делать?
— Аха.Этот осел про нас уже забыл.
До полудня подобная сцена разыгралась еще четырежды: в Министерстве плодородия, Министерстве объектов, Министерстве морского передела и Министерстве многоразовой закупорки бочек. Всюду Фётора встречали поцелуями, а на улице то и дело останавливали прохожие, желавшие пожать ему руку. Когда выяснялось, что Пфефферкорн спутник Фётора, его тоже одаривали рукопожатием. Он будто перенесся в школьные годы и чувствовал себя в свите футбольной звезды.