Чочара
Шрифт:
– Нет, дорогой синьор, это доказательство, и хорошее доказательство... Вы все - фашисты и антифашисты - связаны друг с другом, потому что вы все принадлежите к одному классу, и это правительство - ваше правительство, фашистов и антифашистов, всех вместе, потому что это правительство вашего класса... Именно так, дорогой синьор, это факты, и они говорят за себя, все же остальное- болтовня.
Лоб адвоката покрылся крупными каплями пота, хотя в домике было холодно; мать, не зная, что делать, поднялась с места и ушла в кухню, сказав дрожащим голосом:
–
– Я не похож на большинство моих земляков, которые ведут себя очень глупо по отношению к вам, итальянцам... они любят Италию, потому что здесь много красивых памятников и самые красивые в мире пейзажи... или находят какого-нибудь итальянца, умеющего говорить по-немецки, и чувствуют себя растроганными, слыша родной язык... или когда их угощают хорошим обедом, таким, каким вы сегодня угощаете меня, и они становятся с хозяином друзьями-собутыльниками. Я не похож на этих глупых и наивных людей. Я вижу вещи, как они есть, и говорю их прямо в лицо, дорогой синьор.
Тогда внезапно, сама не знаю почему, может из жалости к этому несчастному адвокату, я сказала, почти не думая о том, что говорю:
– Вы знаете, почему адвокат пригласил вас на этот обед?
– Почему?
– Потому что все боятся вас, немцев, и адвокат хотел приручить вас, как это делают с дикими животными, которых приручают, давая им что-нибудь вкусное.
Может показаться удивительным, но на один момент лицо лейтенанта стало грустным: никому, даже немцу, не доставляет удовольствия, когда ему говорят, что люди любезны с ним только потому, что боятся его. Адвокат пришел в ужас и постарался спасти положение.
– Не слушайте эту женщину, лейтенант... это простая женщина, и ей непонятны некоторые вещи.
Но лейтенант сделал ему знак, чтобы он замолчал, и спросил у меня:
– А почему все боятся нас, немцев? Разве мы не такие люди, как все другие?
Начав говорить, я уже не могла остановиться и хотела сказать ему: «Нет, человек, настоящий человек, то есть человек, а не животное, не находит удовольствия в том, что, говоря вашими же словами, очищает огнеметом пещеру, где находятся живые солдаты».
Не знаю уж, что сделал бы лейтенант, если бы услышал это, но, к счастью, я не успела ничего сказать, потому что из долины вдруг донеслись сухие и частые выстрелы зениток вперемежку с взрывами бомб. Одновременно послышалось жужжание, сначала далеко, потом все ближе и яснее, так что весь воздух наполнился им. Лейтенант сейчас же вскочил на ноги, воскликнув:
– Самолеты... я должен бежать на батарею,- и, опрокидывая попадавшиеся ему на пути стулья, выбежал из хижины.
Первым после бегства лейтенанта пришел в себя адвокат:
– Скорей, скорей, идите за мной... бежим в бомбоубежище!
– воскликнул он, вскочил со стула и выбежал из хижины.
В углу поляны виднелся вход в подземелье, над которым была возведена башенка из бревен и мешков с песком. Адвокат устремился к этой щели и сбежал вниз по ступенькам, приговаривая:
–
заглушая даже выстрелы зенитной батареи; оно, казалось, исходило откуда-то из-за деревьев, росших вокруг поляны. Мы столпились в темном подземелье, находившемся, наверно, как раз под поляной, внезапно жужжание смолкло.
– Это убежище не защитит нас, конечно, от бомбы,- сказал адвокат,- но зато сюда не попадут пули и осколки: над нами метр земли и мешки с песком.
Не знаю, сколько времени мы провели в убежище, стоя в темноте и не говоря ни слова; иногда до нас доносились приглушенные залпы зениток, и потом опять тишина. Наконец адвокат, приоткрыв немного дверцу, убедился в том, что снаружи царило молчание, и мы вышли. Адвокат показал нам на мешки с песком, некоторые из них были разорваны, и подобрал с земли медную гильзу, длиной с палец, говоря при этом:
– От этого можно отправиться на тот свет.- Он поднял глаза к небу.- Благослови вас, господи, самолеты, прилетайте сюда почаще. Мне хочется надеяться, что вы уже освободили нас от этого лейтенанта, потому что он действительно дикое животное.
Мать упрекнула его:
– Не говори так, Франческо. Он тоже человек, а мы не должны желать никому смерти.
Но адвокат ответил:
– Разве это человек? Будь проклят он, его батарея и тот день, когда он явился сюда. Если он отсюда уберется, я дам обед в тысячу раз лучше сегодняшнего и приглашаю вас всех.
Адвокат посылал проклятия на голову немецкого лейтенанта, в голосе его чувствовалась ненависть. Наконец мы вошли в хижину, выпили кофе, а мать адвоката взяла у нас яйца, дав нам взамен немного муки и фасоли Мы попрощались с ними и ушли.
Было уже поздно, яйца мы обменяли, и мне хотелось вернуться в Сант Еуфемию. В долине у нас были одни лишь неприятные встречи: сначала русский со своими лошадьми, потом бедная сумасшедшая и наконец этот немецкий лейтенант. По дороге домой Микеле сказал:
– Меня особенно злила в его словах одна вещь.
– Что именно?
– Он был прав, несмотря на то, что нацист. Я сказала:
– А почему? Разве нацисты не могут быть иногда правы?
Он ответил мне, опустив голову:
– Никогда.
Мне хотелось спросить у Микеле, как это может быть, что этот свирепый нацист, находивший удовольствие в сжигании людей огнеметами, мог заметить несправедливости, свершающиеся в Италии. Микеле говорил нам всегда, что люди, видевшие несправедливости, были хорошими людьми, самыми лучшими из всех, единственными, которых он не презирал. И вдруг этот лейтенант, да к тому же еще и философ, чувствовавший несправедливость, все-таки находил удовольствие в том, что убивал людей. Как это могло быть? Значит, это неправда, что справедливость так уж хороша. Но я видела, что Микеле был и без того очень огорчен, и не захотела делиться с ним своими размышлениями. Дорога шла в гору, и мы вернулись в Сант Еуфемию, когда уже было совсем темно.