Чипсайд
Шрифт:
— Ты можешь пойти на исторический факультет, а потом переквалифицироваться на юриста, — сказал я. — Тогда будет время еще подумать.
Так сейчас делают дети моих коллег, которые выучились на историков, антропологов или специалистов по древнеисландскому, — они поступают на курсы переподготовки, чтобы получить диплом юриста. Что, между прочим, обходится их родителям в кругленькую сумму. Кому это знать, как не мне, ведь на этом настояла и моя собственная дочь Ханна. Странно, как мы снова сошлись все четверо в июне, на ее выпускном. Со дня нашей последней встречи Бев успела поседеть. Она не подстригла свою шевелюру — этакое дитя природы, — и вид у нее
— Ну, а если курсы переподготовки тебя не устраивают, можно для начала поработать на подхвате в какой-нибудь юридической фирме, — сказал я Сэму. — Для этого диплом не нужен.
— Типа как в больнице санитаром? — спросил он встревоженно.
— Ну, не совсем, — сказал я.
Сам я рано понял, что пойду в юристы. На ученого я не потянул бы, а преподавать не хотел — так куда же еще? Кроме того, идея зарабатывать себе на хлеб долгими спорами казалась мне вполне привлекательной. Бев говаривала, что если бы меня произвели в рыцари — впрочем, это крайне маловероятно, добавляла она, — на моем гербе пришлось бы нарисовать ослиную ногу.
Когда закончился мой испытательный срок, женщина-юрист еще была редкостью, но ко времени моего развода они заполонили все вокруг. Конечно, из-за детей многие дамы часто переключаются на неполную занятость, но гонорары у них все равно очень приличные, и они с успехом оказывают клиентам мелкие профессиональные услуги. Однако вот в чем штука: в нашем бизнесе нельзя вести крупное дело, не жертвуя ради него всем остальным, а Бев никак не желала это понимать. Порой ты вынужден пахать изо всех сил по нескольку недель кряду, и тут уж никуда не денешься — личную жизнь приходится, фигурально говоря, ставить на паузу.
А Бев всегда была чересчур эмоциональной.
— Что такое «валлийский кролик»? — спросил Сэм.
— Это гренок по-валлийски с яйцом-пашот.
— А что такое гренок по-валлийски?
— Гренок с расплавленным сыром, — ответил я. — Вас что, в школе ничему не учат?
Его лицо залилось краской — у меня на глазах она становилась все гуще и гуще. Даже лоб, и тот покраснел.
— Шучу, — сказал я, подумав про себя, что парню не помешало бы слегка оттаять, иначе он далеко не уедет.
Мы познакомились в самый разгар панк-движения на одной вечеринке в колледже, где все неистово скакали под средневековыми сводами, стараясь перещеголять друг дружку — смешно вспомнить, — и Бев, которая училась на историка, стала смеяться надо мной и другими ребятами с юридического, когда мы отплясывали под песню I Fought the Law and the Law Won. Куда они вообще подевались, эти панки? У меня до сих пор хранятся виниловые сорокапятки в лаймово-зеленых и жвачно-розовых обложках: Sex Pistols, Siouxsie and the Banshees, The Clash.
Я огляделся в поисках официанта. Из-за блестящей кремовой краски, панельной облицовки и металлических кувшинчиков с соусом тартар зал смахивал на университетскую столовую. Это впечатление усиливали акварельные карикатуры на государственных деятелей XIX века, а также развешанные по стенам в стеклянных ящиках крикетные биты и рубашки с подписями знаменитых спортсменов.
Мы оба поймали ту короткую волну, когда Оксбридж открылся для плебеев. Мой отец работал управляющим сети рыбных магазинов в Саутпорте, а ее папаша, старый пройдоха, — школьным смотрителем в Луишеме. Это был конец семидесятых, когда в стране царила депрессия; незадолго до того правительство ввело трехдневную рабочую неделю ради экономии электричества, и в старших классах мы делали
Нашему поколению повезло. Перед нами распахнулся весь мир. В последние тридцать лет куча людей, отнюдь не блещущих умом, добилась очень внушительных успехов в самых разных областях. Конечно, для этого им пришлось попотеть, однако даже те, кто не слишком себя утруждали и не отличались честолюбием, далеко обскакали своих родителей. Правда, для этого надо было жить на юге, ну так что ж? Многие из нас взяли ноги в руки и перебрались на юг.
Бев недоумевала, почему бы не нанять на службу вдвое больше юристов за ползарплаты: деньги, мол, все равно выйдут неплохие, зато у людей останется время на что-то другое. Но она просто не понимала, что между работой и личной жизнью нельзя установить идеальное равновесие. Вот в чем вся штука! Нельзя быть собранным и беззаботным одновременно. Либо ты принимаешь правила игры и вкалываешь по четырнадцать часов в день, либо нет. Конечно, какая-то жизнь вне работы есть и у юристов. Но если ты думаешь, что тебе никогда не придется жертвовать вечерами или выходными, ты сильно ошибаешься!
— Знаешь басню про муравья и стрекозу, Сэм? — спросил я.
— Да, — буркнул он. — Отец рассказывал.
— Ну вот, — сказал я. — Видишь? Итак, вернемся к нашему туристу со сломанной ногой.
— Дебил.
Кажется, мы зашли в тупик, но мне пока не хотелось обсуждать самую банальную юридическую проблему — можно ли оправдать съедение юнги.
Мне хотелось объяснить парню, что все дело в отношении. Тут нужны решимость и боевой дух, а может быть, даже отвага. Как у регбиста, который прямо на поле вправляет себе выбитое колено и продолжает игру.
— Какой вид спорта тебе нравится? — спросил я.
— Никакой.
Оно и видно, мелькнуло у меня в голове.
Нашим родителям было проще: уверенность в завтрашнем дне, безработица почти на нуле. Ты не слишком напрягался и получал достаточно. Еще и нормальную пенсию в перспективе! Эх, было времечко… Но теперь все иначе, и я хотел, чтобы Сэм понял это, пока мы не вышли из ресторана. Теперь никто не работает спустя рукава, даже в госсекторе.
Нечего жадничать, говорила Бев; мы родились в стране с бесплатными школами и здравоохранением, дальше тоже все сложилось неплохо, так что давай уедем из Лондона и будем жить в свое удовольствие. Она хотела, чтобы я бросил Сити и работал в провинции — оформлял бы себе потихоньку всякие завещания и сделки с недвижимостью, только она не понимала, что нынче и в мелкой конторе не расслабишься. Все сознают, что к прежней стабильности мы уже не вернемся, а ведь когда-то она была непременным спутником нашей профессии.
Кроме того, в провинции я быстро заскучал бы.
«После какого-то уровня чем больше человек зарабатывает, тем меньше я его уважаю», — заявила Бев. Смешно! «Ну и что это за уровень?» — спросил я. «Комфортной адекватности», — ответила она. Это была наша семейная шутка: когда ее бабка из Кэтфорда хотела выяснить, хватает ли нам денег на еду, она спрашивала: а заработок у вас адекватный для комфорта? В ту пору, когда у нас еще не было детей, мы часто навещали ее по воскресеньям, приезжали на обед или чай.