Чингисхан
Шрифт:
Сам Толуй выступил в поход лишь на другой год. Свою войну он начал с Мерва, обширного оазиса на нижнем Мургабе. Промышленная и коммерческая активность этого города вполне объясняет важность роли, которую в предыдущем веке он играл как столица султаната сельджукида Санджара. Оазис славился вывозившимся из него тонковолокнистым хлопком как в виде сырца, так и в виде тканей. Был он знаменит и своим шелком, также экспортировавшимся в виде сырца и в виде тканей. Его кварталы медников, гончаров и ткачей посещали все восточные караваны. Одним из мервских чудес считался мавзолей Санджара, бирюзовый купол которого был виден на расстоянии суточного перехода.
Толуй привел к Мерву семидесятитысячное
56
Сподвижники, дружина.
Монголы разрушили плотину Мургаба, обеспечивавшую водоснабжение, и цветущий оазис превратился в пустыню. От бывшего города «Тысячи и одной ночи» не осталось почти ничего: несколько холмов, появившихся на месте старинных дворцов, огромные кучи покрытых глазурью кирпичей, остатки каменной стены и башен султановой крепости. Лишь мечеть султана Санджара, единственный более или менее уцелевший памятник прошлого, все еще возносит к небу свой, теперь уже облупившийся, купол.
От Мерва до Нишапура было 12 дней ходу. Туда и устремился Толуй, снедаемый жаждой отомстить за гибель своего шурина Тохучара, пять месяцев назад павшего от рук нишапурцев. Те, зная, что у них не имелось ни малейшего шанса на милосердие врага, постарались как можно лучше укрепить городскую стену. «На бастионах было установлено три тысячи баллист, или машин для метания дротиков, и 500 катапульт. Приготовления монголов были не менее основательными. Толуевы ратники подвезли три тысячи баллист, 300 катапульт, 700 машин для метания горшков с горящей нефтью, четыре тысячи лестниц и две с половиной тысячи штук каменных снарядов».
Увидев всю эту «артиллерию», осажденные дрогнули и направили к Чингисову сыну депутацию с просьбой о снисхождении. Тот отправил их ни с чем и приказал начать штурм. Сражение длилось весь день и всю ночь. К утру ров был засыпан, стена пробита в семидесяти местах, и десять тысяч монголов бросились на нее со своими лестницами, проникая со всех сторон в город, чьи улицы и дома в оставшиеся часы того дня стали местом бесчисленных сшибок. В субботу 10-го числа апреля месяца 1221 года Нишапур полностью перешел в руки к монголам».
Вдова Тохучара, дочь Покорителя Вселенной, торжественно въехала в город, сопровождаемая десятью тысячами воинов, «которые убивали всех, попадавшихся им на глаза». Избиение нишапурцев длилось четверо суток. Были истреблены даже собаки и кошки. Толуй слышал, что в Мерве немало обывателей спаслись, ложась среди мертвецов. Теперь для большей надежности он распорядился отрезать головы всем трупам. Из этого «материала» монголы сложили три пирамиды: пирамиду из голов мужчин, пирамиду из голов женщин и третью — из детских… Разрушение города
По обыкновению, Толуй оставил в живых только лучших ремесленников — четырехсот человек, которым предстояло отправиться в Монголию.
Чингисова дщерь могла покинуть Нишапур с легким сердцем: Тохучар был отмщен.
Из Нишапура Толуй отправился на юго-восток (на юг от Паропанисадских гор), где осадил Герат, еще один степной оазис, или скорее оазис-коридор, каковым является протянувшаяся на 200 километров долина Герируда, представлявшая собой «тянувшиеся чередой по склонам гор деревни, окруженные пшеничными полями, виноградниками и фруктовыми садами. Несомненным украшением общей картины являются алепские сосны и карагачи, а растущие по берегам реки тополя образуют настоящие леса».
Монголы попытались склонить Герат к капитуляции, но его правитель приказал их парламентеров казнить, и в течение недели город успешно отбивал все атаки. Увы, когда этот правитель погиб, горожане-персы пообещали монголам сдаться при условии, что те сохранят им жизнь. Толуй поклялся просьбу удовлетворить и свое слово сдержал, успокоив душу тем, что предал смерти тюрок, из которых состоял гератский гарнизон, — общей численностью 12 тысяч человек.
Затем он отправился на соединение с отцом, стоявшим под стенами Талекана.
Буря над Афганистаном
Лето 1221 года Завоеватель провел в горах Бактрианы, откуда, отдохнув, двинулся на юг и перешел на противоположную сторону гор, которые, протянувшись непрерывной чредой с востока на запад, от Гиндукуша к Паропанисадам, своими заоблачными вершинами отделяли древнюю Бактриану от Центрального Афганистана. В самом средоточии этой горной системы, а именно там, где своей северной стороной Паропанисады примыкают к Гиндукушу, в то время как их южная сторона, будто в зеркало, смотрится в склоны Кохи-бабы, находился город Бамиан, населенный пункт первостепенной стратегической важности. Благословенные места, где все дышит историей, начиная с высокого обрыва, изрытого древними буддийскими пещерами, чьи гигантские статуи — высотой от 35 до 53 метров — тогда уже более двух веков взирали на зеленеющую внизу долину Бамиана с ее реками, нивами и зарослями ив и тополей, и кончая мечетью, будто одинокий страж, стоящей напротив буддийского святилища, на плато Шари-голгола.
Никакая другая крепость не стоила Покорителю Вселенной так дорого. У ее стен пал от вражеской стрелы один из его внуков, нежно любимый Мутуген, сын Чагатая. Спеша отомстить, дед подал сигнал к штурму и принял в нем участие сам, ринувшись в бой «с непокрытой головой», как утверждает одна апокрифическая хроника. Войска, воодушевленные его гневом, взяли крепость приступом. Войдя в Бамиан, Чингис приказал уничтожить все, что в нем имелось живого, будь то человек или животное, не беря в плен никого, убивая детей во чреве их матерей, не беря ни вещей, ни ценностей, истребляя все, чтобы впредь никакая тварь не могла поселиться в том месте, прозванном «проклятым городом».
Распоряжение было выполнено безоговорочно, и безлюдие Шари-голголы еще и сегодня кричит о страдании и гневе Завоевателя. «На голом, унылом холме, — пишет исследователь Г. Далло, — с тех трагических дней ничего не изменилось. Я шел по тропе, которая с трудом поднимается на вершину, виясь среди развалин, над которыми еще возвышаются руины, последние останки цитадели, простые глинобитные стены, пощаженные семью веками непогоды, свойственной здешнему суровому климату. В этом мрачном хаосе то здесь, то там вдруг сверкнет среди булыжников, укреплявших древние постройки, один-другой обломок глазированной керамики с персидским орнаментом».