Чичерин
Шрифт:
Ответ был послан немедленно: нет, члены делегации задерживались помимо своей воли, бегут с фронта в глубь России войска, пути забиты.
Пришла телеграмма и от красноармейского дозора: ехать дальше нельзя, перед Псковом взорван железнодорожный мост, можно двигаться только на санях.
К этому времени весть о том, что на станции находится делегация, отправляемая большевиками к немцам, облетела все составы. Появились зеваки, то и дело шныряли какие-то подозрительные типы, заглядывали в заиндевевшие окна вагонов, приставали к охране, толпились у дверей. Было решено во избежание
Всю ночь за окном завывал февральский ветер. Всем хотелось есть — при отъезде захватили очень мало продуктов. К счастью, красноармейцам удалось достать хлеба в ближайшей деревне.
Утром поезд медленно и, казалось, неуверенно пополз к Пскову. Вскоре остановились у взорванного моста, а в десять часов утра на санях, нанятых в ближайшей деревне, делегация отправилась в город. Было холодно, одежда не спасала от ветра, сани заносило на раскатах. Вот наконец и Псков. Без приключений доехали до гостиницы «Лондон», где и остановились.
Чичерин и Карахан незамедлительно отправились к немецкому коменданту. Назад пробивались через враждебно настроенную толпу. Слышались истерические выкрики: «Смерть проклятым большевикам!» В гостиницу добрались с большим трудом, обсудили обстановку и решили, что Карахан вернется к коменданту и потребует от него охраны для делегации. По дороге разбушевавшиеся черносотенцы вытащили его из автомашины, угрожая расправиться с «предателем отечества». Увидев, что дело принимает серьезный оборот, немецкие часовые, до этого безучастно наблюдавшие за поведением толпы, разогнали ее.
Немецкий комендант распорядился перевести советскую делегацию для безопасности на вокзал. «По крутой черной лестнице, — вспоминал один из участников событий, — через длинные мрачные коридоры ее провели в какую-то комнату на третьем или четвертом этаже, уставленную по стенам кроватями. Здесь, вокруг большого обеденного стола, разместились члены делегации. Настроение было отчаянное. Все сидели молча, сосредоточенно перебирая только что пережитые волнения. Лишь когда на столе появился самовар, все очнулись и вспомнили, что с утра еще ничего не ели. Тотчас же попросили принести хлеба с маслом и разогреть несколько банок мясных консервов. Однако ели без особого аппетита, и сообщение о том, что поезд подан, было встречено с энтузиазмом».
Хотелось думать, что самое трудное позади. Через час езды добрались до речки, нужно было по льду переправиться на другой берег, где должен был ожидать поезд, высланный германским командованием. Шли цепочкой, каждый нес чемодан. С трудом переправились. Но здесь ждало разочарование: обещанного поезда не оказалось, до ближайшей станции было далеко.
Заночевали в сторожке. В шесть часов разведали, что на ближайшей станции делегацию ожидает вагон-ресторан. Ехать туда пришлось товарным поездом, который стоял в полутора верстах от сторожки. На станцию прибыли только к полудню.
Делегацию встретили неласково, даже забыли покормить. Но что бы там ни было, после еще одной пересадки без особых приключений 28 февраля 1918 года прибыли в Брест.
В Брестской крепости во всем ощущался строгий военный порядок. Отдыхать не пришлось: немцы
Германский представитель заявил, что в распоряжении русских всего трое суток, и уточнил: «Трижды по 24 часа».
На следующий день к назначенному времени все собрались в зале бывшего офицерского собрания. Четыре русских делегата заняли место за столом президиума. Напротив торжественно восседали четыре председателя противной стороны. Дипломаты затянуты во фраки, их накрахмаленные манишки поражали снежной белизной, военные эксперты — в блистающих золотом мундирах.
В четверть двенадцатого германский посланник фон Розенберг открыл первое заседание.
Посланник монотонно читал статьи проекта мирного договора. Георгий Васильевич, не дожидаясь перевода, быстро записывал их содержание, бегло отмечал первые впечатления. По каждой статье можно возражать, но… договор обсуждению не подлежит.
3 марта на последнем заседании председатель русской делегации заявил:
— Мы, уполномоченные нашим правительством, готовы немедленно подписать мирный договор, отказываясь от всякого его обсуждения как совершенно бесполезного при создавшихся условиях.
Фон Розенберг в знак согласия кивнул головой, его коллеги но скрывали своего удовлетворения.
В четыре часа того же дня в зале собрались все делегации, и вот немецкий, венгерский, болгарский и турецкий тексты договора — русского текста еще нет — подписаны.
Первый в жизни Чичерина договор.
Быстро собрались к отъезду. Из казино неслись звуки оркестра. Там на парадном обеде, на который «забыли» пригласить русских дипломатов, Леопольд Баварский поздравлял «победителей».
Домой ехали в подавленном состоянии, говорить не хотелось, возвращение было нерадостным.
Но как изменилось за эти пять дней отношение населения к оккупантам! Перемена была разительная. Те, кто только недавно осыпал оскорблениями советскую делегацию, теперь умоляли защитить их от немецких насилий.
На душе у Чичерина было неспокойно. Чувство это усилилось оттого, что даже многие стойкие большевики выступали против договора.
«Я бесконечно долго колебалась, — вспоминает Е. Стасова, — никак не могла себе уяснить, где правда, и только непоколебимая уверенность Владимира Ильича, его указания на то, что мы не сможем убедить солдат (крестьянскую массу) идти сейчас на войну, что мир, мир во что бы то ни стало, — это клич нашей крестьянской массы, и что без нее мы проиграем больше, чем заключив мир, его категорическое заявление, что в противном случае он выйдет из правительства и из ЦК, заставили меня принять решение и голосовать с ним вместе. А через несколько дней я была в кабинете у Владимира Ильича, когда Карахан привез самый текст Брестского мирного договора и хотел развернуть его и показать Владимиру Ильичу. Ильич категорически запротестовал: