Четырнадцатый костер
Шрифт:
Малик беляка впятеро длинней и в сто раз запутанней. Исколесишь бор вдоль и поперек, натрешь ноги до красных пузырей, потеряешь счет петлям, вздвойкам, сметкам, вернешься в исходную точку и, упершись в целую тропу, где скрестились десятки следов, плюнешь в досаде да и пойдешь домой ни с чем, насмерть усталый. И вдруг, близ той самой поляны, где зайцы жировали ночью, где днем им вовсе «не положено» пребывать, мелькнут в чащобе угольные каемки ушей, и ком снега с легким шорохом сорвется с ветки, а беляк на прощание махнет пышным своим цветком.
Зная это беляково коварство, мы долго и бесплодно обследовали места жировок — выходные следы неизменно уводили в заснеженные болотные кочкарники, в рогатые тальниковые крепи, куда проникнуть можно разве
— Удивительно, они как будто нарочно от охотников прячутся.
— Поневоле прятаться начнешь, если кроме двуногих четвероногие охотники на каждом шагу. Вон, глянь, и тут кумушка недавно побывала.
Действительно, аккуратная строчка лисьего следа тянулась вокруг тальников, часто тыкалась в коряжник и словно отскакивала — видно, только смертельная опасность способна загнать живое существо в столь неприветливые крепи. Страх зайцев в начале той зимы был основателен — лисы встречались повсюду. Не раз путь наш пересекали их свежие наброды, находили мы в осиновых сограх — длинных лесных низинах — совершенно горячие лежки, с которых зверь бывал стронут буквально за минуту до того, и только густая чаща позволяла ему ускользнуть незамеченным. С опушки леса мы долго любовались мышкующими в поле лисицами, причем одна носилась, прыгала, рыла снег так близко, что спутник мой крякнул от досады:
— Вот на кого нынче охотиться-то надо! Вычистят они за зиму и лес и поля.
Надо сказать, охотники за лисами в наших местах почти перевелись. Лисья охота требует опыта, сноровки и терпения, дилетантам она не под силу, а кто из нынешних обладателей ружей не дилетант?! Промысловой охоты в наших краях почти нет, а ведь лишь промысловик сумеет грамотно поставить капкан или хотя бы подозвать лисицу на выстрел с помощью манка. Что же до охоты с собаками — ни гончих, ни борзых к селах не держат. Породистых собак теперь держат в городах — ведь куда как модно стало дефилировать по городским бульварам с красивым псом на поводке.
Одним словом, в алтайских степях и лесах лисица становится в иные годы самым распространенным зверем. Для полеводства, говорят, это весьма полезно, ну а в современную птицеферму не то что лиса — слон не ворвется. Не случайно, по свидетельству прессы, даже медведи-шатуны в последнее время перенацелились со скотных ферм на кулинарные учреждения. Во всяком случае, одна газета подробно описала случай, когда косолапый разбойник несколько лет подряд обворовывал районную пекарню где-то на Урале, таская кулями первосортную муку и прихватывая на десерт сахар, изюм, шоколадный крем и сливочное масло. Известно — у мишки губа не дура.
…Мы любовались мышкующими лисицами, пока нам не пришло на ум, что сами мы похожи на ту эзоповскую лисицу, что вертелась под виноградной лозой, и, махнув рукой на охоту, двинулись в обратный путь.
Для нас настал момент, когда глаза устают от красоты зимних картин, а ноги просят покоя. На охоте это наступает всякий раз, если улетучивается надежда на удачу. Вскочи лиса или заяц, взлети с грохотом тетерев на расстоянии выстрела — мускулам нашим вернулась бы утренняя свежесть, глазам — снайперская зоркость, а бору с его бело-бронзовыми соснами, снеговыми полипами, сизыми тальниками — яркая живописность, что поразила нас в самом начале охоты. Тогда мы, пожалуй, прополевали бы до сумерек и заночевали у костра — великолепнее ночного костра в зимнем лесу я ничего не знаю!.. Однако было слишком утомительно почти целый день таскать тощие рюкзаки: ведь на охоте пустой ягдташ — самый тяжелый.
Мы шли домой: приятель — кромкой бора, я — немного углубясь в заросли, так, чтобы на больших прогалах и просеках поджидать друг друга. На пути с охоты ощущение усталости быстро нарастает, внимание притупляется, и ты уже думаешь не столько о трофеях, сколько о местечке за уютным деревенским столом, на котором тебя дожидаются соленые грузди с горячей рассыпчатой картошкой, шипящая сковородка жаркого и охотничьи истории. На широкой бугристой поляне я уже собирался закинуть на плечо
Я не люблю стрелять навскидку. Именно при вскидке чаще всего случаются неверные выстрелы, когда дичь попадает в край дробовой осыпи и уходит покалеченной. Однако в тот день мы слишком долго ждали, и меня не хватило на то, чтобы упустить единственный шанс на удачу, хотя выцеливать зайца было некогда.
За вспышкой выстрела беляка сильно мотнуло на самой вершине угора, но остался ли он на месте, различить я не успел. На бегу дозаряжая тулку, выскочил из низины — зайца не было. Трехлапый след уводил через поляну в гущу бора. Четвертая лапа зверька, видно, беспомощно моталась, оставляя на снегу однообразные зигзаги. Стоя над следом подранка, я зло обругал себя. Для охотника не бесчестье вернуться с пустой сумой. Бесчестье — оставить в лесу зверька, обреченного на медленную, мучительную смерть. Воспоминание о каждом таком подранке и через многие годы заставляет краснеть.
Три заячьих лапы в любом случае выиграют состязание с двумя человечьими ногами, и все же я себе поклялся: буду преследовать подранка до полной темноты, пока можно различить след.
Первая небольшая петля и тут же вторая заставили ускорить шаг и при этом не слишком шуметь. Подранок спешил запутать след, и у него не хватало сил на большие круги. Теперь я знал, что к ночи погоня наверняка закончится. В какой-то момент почудился слабый заячий крик — этот крик мог быть только предсмертным, значит, была другая рана, и она остановила неутомимое заячье сердце. Или то вскрикнула сойка? Или то была слуховая галлюцинация?..
Я уже не шел — мчался через подлесок, прыгая через коряги, напрямую, треща сухостоем и валежником, продирался через кустарник, едва взглядывая на след и нимало не заботясь об осторожности. Впереди открывалась широкая кочковатая согра с полосками частого тальника по краям, и хорошо знакомое охотникам предчувствие шепнуло: «Внимание»…
Приготовил ружье, сдерживая дыхание, медленно ступил в кочкарник и остановился — глаза мои встретились с другими глазами, настороженными, испуганными, злыми. Круглые, выкаченные, подслеповатые, глаза эти упорно смотрели прямо мне в лицо из-за ствола поваленного дерева, в них я прочел страх, а вместе — недовольство от моего появления, и выражение это усиливали острые лезвия ушей. Только глаза и уши да еще поднятый трубою пушистый хвост — все, что виделось из-за дерева, и в оснеженном предвечернем лесу, где сгущались тени, особенно заметные в глуховатой низине, среди сизых тальников и седого бурелома, великолепный хвост зверя и уши казались черно-бурыми, а глаза — угольно-черными, пронзительными, по-человечески осмысленными.
В первый момент я опешил. Сколько раз до того приходилось стрелять в бегущую и летящую дичь, видя лишь силуэт ее и в прозрении охотничьего азарта угадывая единственную точку, где смертоносный заряд неотвратимо встретится с обреченным существом. Человек, как и всё живое, по природе своей охотник, — до конца жизни он преследует цель. Вот почему охота в чистом виде так впечатляюща…
Но теперь не было передо мной привычно убегающего силуэта, я видел только глаза, мне надо было стрелять в глаза… Мы смотрели друг на друга одну секунду, словно узнавая, а в следующую — открылась душа зверя. Из его глаз проглянул родной мой бор, но проглянул жуткой, враждебной мне сущностью, что запрятана в недоступной, неразгаданной, неведомой глуши, откуда рогатятся черные буреломы, выползают змеиные мхи и сверкают волчьи глаза филина. Мои забытые детские ужасы перед черной тьмою ночи и зеленой тьмою лесов, перед могильными крестами и пучинами черных болот, перед всем, что бегает, ползает, шевелится, подкрадывается в темноте, грозит чем-то непонятным, — этот мой страх, давно забытый, но, оказывается, по-прежнему живой в душе, смотрел на меня же. Страх перед неведомым и угрожающим, которым так часто усмиряют детей.