Четыре
Шрифт:
– Я это уже понял, – сказал я, остановился и протянул подростку ладонь для рукопожатия. Виктор по-взрослому ударил по моей. Мол, бывай, дядя, не кашляй, а в глаза его снова вернулась серая стена, но на ней уже было написано что-то ироничное…
Ехал я из поселка не торопясь, медленно и вдумчиво. Нужно было утрамбовать всё услышанное и в уме, и в душе. Уже перед выездом на трассу я заметил в зеркале заднего вида всадника на орловском рысаке серой масти, и всадником этим был дежурный по детдому парень Витя. Он гнал коня галопом, и я понял, что он хочет догнать
– Откуда такой рысак? – спросил я у спрыгнувшего из седла парня.
– Вы в лошадях разбираетесь? – выдохнул Витя.
– Нет, но у меня друг часто играет на ипподроме, делает ставки. А я помогаю ему делать ставки, потому вынужден кое-что знать, – попросту объяснил я.
– А-а…
– Так откуда у вас такой орловец?
– Так это Василий Абдурахманович, он же татарин. Хороший татарин без коня не может. – Витя по-доброму улыбался. – У нас-то в хозяйстве и коровы свои есть, птица там разная, огород, ну вот… И коня он по-тихому нам приобрел. Вы только не выдавайте, коня вроде как не положено.
– Не выдам.
Конь недоверчиво фыркал, переминался с ноги на ногу, косился на меня…
– Я вот что: вы Насте не говорите, что у нас были. Пока не говорите. Абдурахманович забыл предупредить…
– Ты для этого за мной гнался? – улыбнулся я.
– Ага…
– Неужели ни Василий Абдурахманович, ни ты – оба не поняли, что я не причиню ей никакого вреда? Ни словом, ни делом.
Виктор смутился:
– Да вроде поняли… Но так… на всякий случай. Вы же в город. Город – суетливый. Там и забыть можно…
– Не забуду.
– Ну тогда счастливого пути. – Теперь он первый протянул мне руку. – А когда всё уладится, передайте Насте привет от Витьки… – Парень вдруг подкусил нижнюю губу, на глаза у него явно навернулись слезы. – Если выживет. Она хорошая.
– Она хорошая. Необыкновенная, – согласился я и с благодарностью пожал мальчишескую руку.
– Ну, Мурыч, домой… – Виктор повернулся к морде коня, чтобы я не видел, как слеза всё-таки перекатилась через нижнее веко и оставила след на запыленной щеке. Но я видел.
– Мурыч? – подивился я новому необычному имени.
– Ага. Так его зовем. Он мурчит, как кот, когда его ласкают…
– Такое бывает? – удивился я.
– Да всё бывает, – ответил мне уже совсем взрослый человек, красиво впрыгнув в седло.
Вечером, прежде чем прийти домой, я зашел в «Детский мир». Временно или не временно, случайно или нарочно – у меня есть названая дочь. Долго бродил по отделам с разными игрушками. Поймал себя на мысли, что с тех пор, как я покупал игрушки своим детям, утекло немало времени. Раньше я даже знал разницу в кукольных принцессах и системах «Лего». Теперь не знал ничего. Пришлось покупать вечное – пазлы. Купил принца на сером коне. То ли Витьку таким увидел, то ли просто от дурацкого своего старения. Но Насте этот подарок понравился, и она даже сказала:
– Ух ты! Ты откуда знал, что я именно
Я испугался, что она догадается, что я был в детдоме. Но она потянула меня за руку вниз, к себе, чмокнула в щеку:
– Настоящий папа! – отчего Аглая, которая убила на Настю целый день, купила ей ворох одежек, заметно взревновала, вскинув от обиды красивые брови до морщин на лбу.
Мне оставалось только извинительно улыбнуться ей.
Но еще выше она вскинула брови, когда после ужина и просмотра второй части фильма «Белль и Себастиан» я вдруг уверенно направился в ее спальню. Брови вскинула, но ничего не сказала. Зато Настя согласилась лечь спать без сказки на ночь. Они только о чем-то пошептались с Аглаей в окружении армии плюшевых медведей.
Аглая вошла в спальню в прозрачном пеньюаре, отчего сердце мое чуть не взорвалось. Только бронзовую статую не могли взволновать ее формы. Между тем она беспечно плюхнулась на свободное от меня место и выдохнула:
– Как я устала, так, оказывается, непросто быть мамой.
Можно было понимать это и прямо, и как угодно, и как расхожее между мужем и женой: не приставай, сил нет. Я и не приставал. Не смел. Просто рассказал ей шепотом всё, что мне удалось узнать в детском доме.
– Этот Василий Абдурахманович, он что, совсем абдурахманович?! – сначала возмутилась Аглая, но потом сама поняла, что в ней возобладал банальный обыватель. А речь шла о смертельно больной девочке.
– И что нам теперь делать? – задумалась она.
– Вступить в законный брак через ведомство сельской администрации, – как-то витиевато сказал я, – если, конечно, у тебя в паспорте уже нет соответствующей записи с другим мужчиной.
– Нет, – ответила Аглая, но это «нет» прозвучало решительно как «да» на вопрос о браке.
Потом она откинулась на подушку и вдруг попросила:
– Поцелуй меня…
Разумеется, я несколько растерялся, но она внесла коррективы:
– Поцелуй меня как усталую жену… – Сказала так, как будто мы лет анцнать были в браке.
И я поцеловал ее как уставшую жену – нежно и без дальнейших претензий, но с навязчивой мыслью о том, что во всём происходящем кроется какой-то подвох, как будто кто-то просто разыгрывает вокруг меня некий спектакль обстоятельств. Причем актеры очень талантливые. А некоторые – я посмотрел на Аглаю – еще и красивые. Вот только искренний Василий Абдурахманович не вписывался в эту систему. И Николай Петрович – врач, с которым я встретился на следующий день, – тоже.
Он угощал меня кофе в ординаторской, где мы сидели вдвоем. Я внимательно всматривался в его лицо, но не видел там и намека на игру или иронию. Он был просто очень усталым врачом лет пятидесяти, которого несколько раз обмануло государство, и который просто делал добро, потому что не умел делать ничего другого. И – не хотел. На стене в ординаторской висели образ Николая Чудотворца и портрет Николая Пирогова.
– Не хватает еще одного Николая, – почему-то заметил я.
– Какого? – спросил доктор.