Четыре жизни ивы
Шрифт:
— Ужасно хочется пить! Налейте и мне чашечку. Цин И сел за стол и заговорил с Чун Яном так, словно они расстались накануне. Лицо его обветрилось, подол рубахи был забрызган грязью, как будто он ехал по берегу бурной реки.
Цин И пробыл в хижине друга три дня, уехал, снова вернулся — так же неожиданно, как и в первый раз, — и стал наведываться всё чаще. Чун Ян узнавал от него новости о внешнем мире и лучше переносил своё одиночество.
У Цин И был проницательный взгляд взрослого человека, иногда Чун Ян замечал в его глазах странную задумчивость и относил это на счёт желания друга обрести достойное общественное
— Есть два способа жить на земле: один напоминает бегущую к морю реку, другой подобен облаку, плывущему по небу без руля и ветрил. Больше никогда не говорите со мной ни о карьере, ни об общественном признании. Такая ноша не по мне.
Помолчав, он добавил насмешливым тоном:
— Праздность — вот имя моего счастья.
Что там, в горах?
За шарфом из белых облаков…
Я могу лишь наслаждаться этим в одиночку
И не сумею ничего описать. [3]
3
Стихотворение Тао Хун Цзиня (452–536), отшельника, занимавшегося алхимией и оккультными науками в поисках бессмертия.
Как-то вечером Чун Ян играл на цитре, сидя в тени бамбука. Цин И спросил, не навеяна ли эта печальная песня поэмой Чжань Хуа: [4] «Милой нигде нет. Так кому я подарю этот прозрачный источник и эту зелёную реку, усеянную дикими орхидеями?»
Увидев, как покраснел его друг, юноша улыбнулся:
— В вашем возрасте вполне естественно думать о женитьбе и о милой жёнушке, которая будет поддерживать огонь в очаге.
— Я всего лишь бедный грамотей, — ответил Чун Ян. — В моём доме нет ничего, кроме голых стен, знания — моё единственное богатство. Что я могу предложить женщине? Кто согласится разделить со мной пустую хибару и скудную трапезу?
4
Чжань Хуа (232–300) — поэт эпохи Цин.
— Я показал ваши стихи моей сестре — мы с ней близнецы. Она восхищена вашим талантом. Я поговорю с ней, возможно…
— Благодарю, друг мой, но бедность не позволяет мне принять это великодушное предложение.
— Она вовсе не уродлива, а её живой ум и весёлый нрав стоят двух наших, вместе взятых.
Цин И немедленно уехал.
Прошло три дня. Чун Ян читал при свече, как вдруг услышал далёкие звуки флейты, бибы и лютни, перемешанные с топотом копыт. Он положил книгу и вышел.
Из долины поднимались чёрные тени и красные огоньки. Через несколько мгновений на тропинку выехал всадник в богатой одежде. Путь ему освещали прислужницы с пунцовыми фонариками. Следом появились четыре великана — на плечах они несли крытый шёлком паланкин. Замыкали шествие музыканты, игравшие весёлые напевы.
Цин И спешился и сказал, приветствуя Чун Яна:
— Заботясь о вашем счастье, я решил, ни о чем вас не предупреждая, привезти сюда мою сестру.
Чун И был так удивлён, что даже не
Чун Ян ощутил изысканный аромат и увидел девушку в изумрудно-зелёном одеянии. У незнакомки была светлая, почти прозрачная кожа, круглое лицо и большие раскосые глаза. Тёмные волнистые волосы струились по спине, напоминая густую листву плакучей ивы. Красавица низко поклонилась Чун Яну, но так и не подняла глаз.
Чун Ян онемел от изумления. Цин И трижды хлопнул в ладоши, и слуги собрались занести в дом тяжёлые сундуки. Внезапно раздался молодой, но решительный голос:
— Братец, я уже говорила, что женщина должна во всём разделять жизнь своего мужа. Если он нищий, она тоже станет просить милостыню. Пусть все это унесут. Я буду работать и всё стану делать своими руками.
— Не сердись, — смущённо отвечал Цин И. По всему было видно, что он всегда подчинялся воле сестры. — Прости меня, я снова забыл о твоих принципах. Прошу, не отвергай хотя бы этот столик из белого мрамора.
По его знаку носильщики поставили в тени бамбука стол и три табурета. Обернувшись к Чун Яну, юноша тихо промолвил:
— Сами видите, кто из нас двоих распоряжается! Теперь вам придётся её укрощать…
Юноша рассмеялся и вскочил в седло.
— Оставляю вас вдвоём. Скоро увидимся!
Прислужницы последовали за хозяином. Музыка звучала всё глуше, фонарики светлячками мигали в зарослях бамбука. Вскоре наступила тишина, и темнота окутала всё вокруг.
Чун Ян мог бы подумать, что ему приснился сон, если бы не стоявшая на пороге Люй И.
На следующее утро молодая женщина поднялась вместе с солнцем, убрала дом и приготовила еду. Она была молчалива, но нефритовые кольца на её шёлковом поясе позвякивали при ходьбе, как самые нежные слова. Её одежда из дорогой вышитой ткани составляла контраст с убогой обстановкой. По неловким движениям Люй И было видно, что в прежней жизни ей всегда прислуживали, но, когда Чун Ян пытался помочь, она притворялась сердитой и отстраняла его.
Нежданное счастье ослепило Чун Яна. Появление Люй И стало каплей мёда в его горькой, как крепкий чай, жизни. Она освещала своим присутствием его дни. Она была бабочкой, опустившейся на пожелтевшую страницу его книги.
Каждое мгновение было теперь наполнено тихой радостью. В горы пришла осень. Высохший от жары бамбук облетел. Там, где стояло солнце, мох становился коричневато-рыжим, ручейки мелели, а скалы окрашивались в розовый цвет.
Древние были правы: нищета, горести и одиночество были испытанием для тех, кому Небо уготовило величие. Чун Ян считал Люй И подарком и наградой судьбы и верил, что очень скоро выберется из нищеты и сумеет добиться высокого положения.
После уроков Чун Ян поднимался по тенистой тропинке к своему дому. Чувства переполняли его, он не верил своему счастью. Случалось, он вдруг пугался, ускорял шаг и врывался во двор, ища глазами Люй И. Увидев, что она спокойно шьёт, он отирал выступивший на щеках пот. Чун Ян боялся, что Люй И исчезнет так же внезапно, как появилась!
Однажды он застал дом пустым и бросился на поиски. Заходящее солнце слепило глаза, бамбуковая роща плакала на ветру, а облака заблудившимися лодками исчезали за горизонтом.