Четыре крыла Земли
Шрифт:
А что делал в ту ночь я, лично я, автор этой книги? Вокруг происходили такие события, а мне ни Эван, ни негодники Арье с Иегудой не удосужились сообщить. Нет, я, конечно, понимаю – секретность и все такое, но мне сдается, я не слишком смахиваю на агента ШАБАКа или на человека, который начнет болтать о предстоящей операции на всех перекрестках. Да нет, я шучу, конечно – не привлекать же к операции весь свет, а зазря – к чему посвящать посторонних? Просто немного обидно ощущать себя посторонним. Кроме того, некоторое время спустя с одним из участников исторического перехода у меня случился следующий диалог. Я посетовал на то, что, будучи жителем Элон-Море, а не Канфей-Шомрона, не знал о походе, а он ответил, что в любом случае вряд ли я смог бы принять в нем участие. И вежливо пояснил: «Даже если бы ты был из нашего поселения, все равно бы брать тебя не стоило – не прошел бы! Там было очень тяжело». «Да ты что?!» – возмутился я. «Знаешь, в какие походы я ходил! Правда, довольно давно...» Он бросил на меня оценивающий взгляд и грустно заключил: «Должно быть, очень давно». Согревает душу.
Интересно, что я, тем не менее, проснулся среди ночи с явным ощущением, что где-то поблизости творится нечто грандиозное, из ряда вон выходящее. В окно светила полная луна, такая яркая,
«– Дело было не только в той эйфории, которая после Шестидневной войны царила среди студентов ешивы рава Кука, и не только в их экстазе по поводу Стены Плача и библейских мест на Западном берегу, в разговорах о победе и чудесах, возрождении и грядущем явлении Мессии. Больнее всего было то, что эти люди проявляли удивительное бессердечие по отношению к нам и равнодушие к нашему горю. Наши ценности, идеалы, совесть, мировоззрение – все восставало против того страшного факта, что мы превратились в нацию оккупантов. Мы не могли воспринимать Шестидневную войну как естественное продолжение Войны за Независимость... Но страна наполнилась новыми гимнами и трубными звуками, льющимися из шофаров{Бараний рог, в который трубят в Дни Раскаяния – от Нового года и до Судного дня.}. Для нас все это было источником тяжелейших мук, а люди из ешивы рава Кука не понимали ни нашей боли, ни наших моральных проблем, а может быть, для них этих проблем вообще не существовало. Вы были грубы, наглы, опьянены властью, разражались мессианской риторикой, бредили «Избавлением». Казалось, в вас нет ничего человеческого. И ничего еврейского. Арабы как люди для вас не существовали, человеческое горе ничего не значило. Лишь пророчества, знаки с небес да грядущее Избавление. Было понятно, что вы опошляете иудаизм, сужаете, низводите его до уровня религии, а религию – до уровня ритуала, и единственной святыней провозглашаете неприкосновенность земли Израиля. Со временем обида на вас только усилилась.
Появилось движение Гуш Эмуним{Движение за заселение Иудеи, Самарии и Газы и создание поселений.} и сделало то, что оно сделало. Возможно, помимо всего прочего, это движение нанесло удар по самолюбию молодежи из кибуцев и Рабочего движения – той части общества, которая привыкла, что все по ней равняются. Теперь у них забирали первородство, причем те, кто это делал, рядились в их потрепанные армейские куртки, бегали так же, как они, по холмам с автоматами и радиопередатчиками, перенимали манеры и сленг обитателей киббуцев. И, хотя вы были носителями совершенно чуждой идеологии, вам удалось похитить у нас сердца кое-кого из наших духовных менторов, словно эти юнцы и были наследниками искры первопроходчества, которая со временем потускнела. А наследник, как известно, – это претендент на престол. Мы для вас были безродными израильтянами, себя вы считали – истинными евреями. Дискуссия с вами оказалась невозможной. Вместо нее в ход пошли оскорбления и наклеивание ярлыков. Но и мы по части ругани не лыком шиты, наши перья тоже умели ужалить, зачастую еще больнее, чем ваши. Вы сами навлекли на себя грозу, объявив себя духовной элитой общества. И вы явно дали зарок затащить Народ Израиля в Иудею и Самарию, хотя бы и вопреки его воле. Все это лишь усугубляло наше возмущение. А в вас мы видим серьезную угрозу всему, что нам дорого и свято. Вы угрожаете разрушить союз между еврейской традицией и западной цивилизацией. Вы хотите погнать иудаизм вспять, вернуть нас во времена Иисуса Навина, во времена Судей, в общество фанатичного трайбализма, жестокое и закрытое!..
– А в чем суть вашего западного гуманизма? – выкрикнул с места Натан Изак». Тут я, автор этой книги, явственно увидел, как он подпрыгнул.
«-...В двух словах – святость человеческой жизни и свобода личности. Справедливость и «не делай другому того, чего не хочешь, чтобы делали тебе», причем в общечеловеческом смысле, а не только в узко-еврейском. Теперь я взорву еще одну бомбу – сионизм вовсе не призывал поворачиваться спиной к нееврейскому миру. Действительно, Бен-Гуриону принадлежит нелепое высказывание: «Неважно, что скажут гои, важно, что СДЕЛАЮТ евреи». Но он бы в жизни не позволил себе сказать: «Неважно, что сделают гои». В нем было уникальное сочетание пламенной веры, трезвой оценки реальности и блестящей способности выбирать удачный момент. Все эти качества и обеспечили полную победу сионистскому предприятию. Вернее, почти полную, потому что в шестьдесят седьмом, в экстазе военных побед и мессианском опьянении, наше высокомерие раздулось, наше чувство реальности скукожилось, и в результате наших лихорадочных попыток создать новую реальность на оккупированных территориях рухнула вся легитимация сионизма. Боюсь, что нам еще придется за это расплачиваться. С одной стороны, мы требуем, чтобы нас судили по особому стандарту, с учетом нашего огромного вклада в мировую культуру и наших неимоверных страданий, а также вины неевреев и т.д., и т.п. Мы играли на сердечных струнах порядочных людей, порой искусно используя чувство вины, распространенное на христианском западе. У нас было на это право,
«Это уже, – продолжает рав Фельдман, – было слушать неинтересно. Любые потуги перевести благородные идеалы в область практики или политики ничего, кроме улыбки, вызвать не могли. Общеизвестно, что, чем больше Израиль пытается быть хорошим мальчиком, тем больше его делают мальчиком для битья. Но меня потрясла святая вера этого человека в добро, в мораль; вера, которая бросала его на баррикады, вера, ничего общего не имевшая с реальностью, а потому прекрасная, как все неземное. Как хорошо, что в нашем народе есть такие люди, готовые биться до последнего со всякими там фельдманами, изаками и прочей нечистью, дабы не дать ему спуститься с моральных эверестов. Видно, Мессия уже на пороге».
Снаружи кажется, что скала отвесная. А если приглядеться внимательно, на ней масса мелких уступчиков. По ним взобраться трудно, но не невозможно. Проблема, однако, заключалась в том, что приглядеться было не так-то просто. Дело происходило ночью, и луна, подлая, не то чтобы за тучи зашла, а вообще куда-то пропала. Поселенцы, возглавляемые равом Фельдманом, достали фонарики, и... со стороны казалось, что на склоне засверкала россыпь золотых монет. Через несколько минут монеты эти вытянулись в цепочку – скалолазы поползли вверх по узкой тропке между острыми неприступными камнями. Самое противное, что тропка эта была образована ручейком, водопадиком, в результате чего растительность там была куда более обильной, чем вокруг. Иными словами, мало того, что приходилось ставить ногу в темноту, на «дышащие» камни, эти камни были еще и безумно скользкими из-за травы, которая их покрывала. Почему, траверсируя хребет, не сорвался в пропасть никто, даже недотепа-Менахем, навсегда осталось загадкой. Ниссим Маймон, как ящерица, скользил по отвесным стенам, временами сам себе удивляясь – какая такая сила взметает его к вершине хребта.
Оказавшись на этой вершине, он огляделся и застыл, потрясенный. Луна была, хотя и ущербная, но гигантская. Света было столько, что казалось: убери луну – он все равно останется. У ног Ниссима толпились поросшие пятнами лесов хребты, которые казались сворой огромных догов, протягивающих небу курносые морды. У него вдруг возникло ощущение, что и эту луну, и эти хребты Вс-вышний создал лишь для того, чтобы он, Ниссим, взобравшись на кручу, увидал их.
«Музыка для птиц!» – прошептал он. И вспомнил строки из книги рава Фельдмана:
«Наверное, этот день был самым прекрасным в моей жизни. Прекрасным, как синагога, рождение которой мы тогда праздновали. Любопытно, что сам архитектор утверждает, будто хотел создать стилизованное изображение Скинии завета, шатра, который у евреев был в пустыне. Не знаю... Если и так, то шатер в его воображении имеет мало общего с тем, что описан в Торе. Как бы то ни было, больше всего синагога напоминает птицу, расправляющую крылья.
Знаете, однажды мы с Натаном навещали нашего знакомого в Хайфе. Пятнадцатилетний сын хозяина как раз второпях собирался на дискотеку, когда вошли мы – двое невесть откуда забредших дядек в полотняных брюках с карманами всюду, где только можно, в кипах крупной вязки до самых ушей и с всклокоченными бородами, тоскующими по ножницам. Он довольно долго с изумлением нас рассматривал, прислушиваясь к разговору, который мы вели с его отцом. И до того заслушался, что в правый рукав красной майки с портретом Гевары руку просунул, а про второй-то и забыл. Так и сидел, полуодетый, и слушал, слушал, слушал... А потом спросил: «Вот создали вы в горах поселение, стали в нем жить. А что вы там делаете-то?» Я, честно говоря, смешался, а Натан прямо в глаза ему взглянул и ответил: «Музыку пишем. Для птиц». Вот эту его реплику я вспоминаю всегда, когда вхожу в нашу синагогу. Особенно, когда во время молитвы открываю тарон акодеш, чтобы достать свиток Торы. В других синагогах это или выкрашенный в коричневый цвет большой металлический ящик на ножках или небольшая ниша в стене, опять же отделенная металлической дверцей. И все это за пурпурной бархатной завесой, именуемой парохет. А тут, представляете, парохет из какой-то нежной ткани, за ней ажурные врата, а там – маленькая полукруглая зала, где вдоль стены расставлены свитки Торы в разноцветных бархатных чехлах. И свет такой туманный, а в нем мерцает золотая отделка свитков. Напоминание о Святая Святых, что когда-то была в нашем Храме. А над вратами – подсвечиваемый изнутри витраж. На нем алые буквы, изображенные в виде языков пламени, складываются в строку «Всегда предо мной Вс-вышний – я не поколеблюсь!» Вот я и говорю, что этот день – день, когда мы в нашу новую синагогу торжественно вносили свитки Торы и когда впервые под ее крылатыми сводами звучали слова молитвы, – стал самым прекрасным днем моей жизни. И не только потому, что я не видел ничего прекраснее нашей синагоги, но главное – потому что вдруг поверил: теперь мы здесь – навсегда. Кто бы ни пришел в нашей стране к власти – они могут отдать приказ рушить дома. Но синагогу? Да еще такую? Они же евреи!..»
Шоссе вилось по дну глубокого ущелья. Домов не было, но то тут, то там в лучах луны белели оливы. Дорогу охраняли ажурные высоковольтные вышки, похожие на уэллсовских марсиан. Затем горы стали чуть пониже, и над хребтом вдали вспыхнул белый огонек, который можно было бы принять за звезду, если бы над ним не горел еще один огонек – красный, венчающий высоковольтную конструкцию. Вика чуть сбавила скорость. В лучах фар худосочные и кривые ханаанские дубы шевелили изрезанными листьями, ничуть не напоминавшими традиционные дубовые.