Четыре крыла Земли
Шрифт:
Тут он, правда, осекся, потому, что его собственная мать тоже была еврейкой и вряд ли ее молоко сильно изменило свои свойства из-за того, что перед тем, как выйти замуж, она, запинаясь, повторила за кади «нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – пророк его». И вообще, почему бы не взять как можно больше поселенцев в заложники, а потом объявить, что они тоже, как и солдаты, будут уничтожены, если ЦАХАЛ попытается отобрать обратно захваченную территорию Канфей-Шомрона.
Эту новую идею он сходу изложил Диабу. Тот все терпеливо выслушал, а затем спросил:
– Я могу идти?
Мазуз со злостью загасил окурок и взглянул исподлобья. Что себе позволяет эта горилла? В арабском Движении сопротивления уже сложились некие нормы взаимоотношений между вожаками и подчиненными, и
Недоучка Мазуз, сын потомственного врача и интеллигента, был бы немало удивлен, узнав, на что отвлекся бывший студент-энтомолог Исса Диаб, три года как променявший науку на революцию. А дело было в том, что в разгар разговора он увидел ползущего по каменному полу клопа с длинным латинским названием, и про этого клопа он точно знал, что тот западнее Гиндукуша не встречается. Некоторое время, пока он, выйдя от Мазуза, шел по тускнеющей в сумерках деревенской улице, в нем с яростью сражались профессиональный революционер, который должен сосредоточиться перед ответственным мероприятием, и ученый, готовый все забросить и бежать назад, ловить драгоценного клопа, прятать его в любой пригодный для этого сосуд, а потом мчаться домой, метаться по справочникам или по интернету в поисках доказательств, сжимать в дрожащих пальцах лупу, стерев с нее трехлетний слой пыли, и наконец, убедившись в подлинности открытия, впиться в компьютер и, подобно гениальному пианисту, прогреметь на клавишах гимн человеческой мудрости, луч которой вонзается в самые темные уголки природы. Революционер победил. Диаб вытащил мобильный телефон, набрал номер и скомандовал:
– Алло, Ареф? Через пятьдесят минут выезд. Приезжаете на место, устраиваетесь в кустах и ждете моих распоряжений. Ну конечно, прежде всего я должен понять, двинутся они туда или нет.
Однако победил революционер не без потерь. Когда в схватке с ученым он на какой-то момент отступил в небытие, то ненароком прихватил с собой неоценимое для революционера качество – бдительность. Иными словами, Диаб шел, на ходу отдавая распоряжения, а перед глазами его полз такой родной, бурый с волосистыми ножками, гиндукушский клоп. Где уж тут было осмотреться, не подслушивает ли кто его сверхсекретный разговор? Где уж тут было заметить, что, прячась в тени домов, от самого штаба за ним следует Юсеф Масри? А тот не отставал от него, пока не увидел, что навстречу идут знакомые бойцы из группы «Мучеников Палестины».
Предусмотрительно свернув в проулок, узкий, как запястье у Рамизы, Юсеф задумался.
Ареф – это, очевидно, командир одного из подразделений, Ареф Мухлис. «Начинайте выезд». Первая странность. Не выезд должен сегодня быть, а выход. Выход на плато Иблиса. Чего туда ехать – только внимание привлекать? Да и нет такой колесной дороги, которая близко бы к нему подходила. Пешком быстрее доберешься. И в каких кустах они там собираются устраиваться? В скалах – да. В расселинах – да. В пещерах – да. Но кустов там почти нет, а из тех, что есть, стрелять практически невозможно. Похоже, речь идет не о плато Иблиса, а о каком-то другом месте. А о каком? Пожалуй, стоит чуток последить за Арефом. Глядишь, и заработаешь прощение Абдаллы.
Оставшись один в комнате, Мазуз прилег на оттоманке. Юсеф, тяжело шагая по улице, Мазуз, вытянувшись на оттоманке, и Диаб, войдя в свой дом и поднимаясь по лестнице, одновременно посмотрели на часы. Было четыре пятьдесят пять.
Старшая из дочерей Натана, Якира, приехала и забрала Юдит к себе в Кфар-Эцион. Теперь Натан сидел одиноко в своем гостиничном номере. На каждой из стен висел рисунок какого-нибудь израильского художника, а окно отделяли две пары штор – полотняные для красоты и клеенчатые для темноты. Сейчас они прятали от глаз обитателя номера залитую солнцем суетливую иерусалимскую улицу. Скоро наступит закат, повеет холодом, а как звезды выйдут, вообще зябко будет! Надо побольше свитеров с собой взять, да куртку надеть потеплее. Даже если удастся прорвать ЦАХАЛовские кордоны, неизвестно, сколько времени придется проторчать в Канфей-Шомроне прежде, чем ситуация как-то разрешится.
Натан набрал телефон дочери.
– Якира? Как мама?
– Мама спит... Пап, может, не пойдешь? Мне страшно за тебя.
Натан как сидел на стуле, так и подпрыгнул. Поначалу он даже не нашелся, что ответить. Зачем Юдит Якире рассказала? Знает ведь, что нельзя говорить никому! Но что делать? Юдит не в том состоянии, чтобы ее можно было отругать.
– Ну что ты молчишь? Пап!
Натан подобрал очки с ковра.
– Гм... Якира, ты помнишь наш Канфей-Шомрон с его садами? Помнишь, когда ты была маленькая, то говорила, что он похож на большое зеленое озеро, а домики с черепицей, как кораблики с красными парусами. Как ты думаешь, на что он похож сейчас, когда наши бульдозеры снесли дома, а арабы со злобы повырубали деревья, мстя им за то, что их посадили евреи? На солончак? На котлован, залитый сточными водами?
– Папа, я понимаю, это ужасно, но это уже произошло! Что вы можете сделать? Вас опять выселят!
– Кто, нынешние? Ольмерт со товарищи? Эти ничтожества, дорвавшиеся до власти? Не смеши...
– А арабы? Они, думаешь, успокоятся? Пойми, ты рискуешь жизнью!
– А так мы рискуем знаешь чем? Погоди секунду, мне очки с пола поднять нужно... Так вот, деточка моя, это чертово Размежевание – лишь начало! Начало обвала. И если его не остановить, то завтра ЯСАМники вломятся в Маале-Адумим, послезавтра начнут вышвыривать евреев с горы Кармель в Хайфе, а послепослезавтра отдадут арабам на разрушение Стену Плача!
– Папа, подумай хотя бы о маме!
– Думал. А ты с ней говорила?
– Говорила.
– Ну?
Трубка замолчала.
– Ну же?
– Такая же чокнутая, как ты. Говорит, если бы туда брали женщин, она сама бы пошла.
Ну а теперь – самое главное. В ушах Мазуза предвкушающе зазвучал голос ивритоязычной дикторши: «Два часа назад группа террористов из организации «Мученики Палестины», лидером которой является небезызвестный Мазуз Шихаби, захватила наш военный лагерь, расположенный на территории бывшего еврейского поселения Канфей-Шомрон. Несколько десятков солдат захвачено в плен. Боевики держат их в заложниках. Часть их была вывезена в неизвестном направлении прежде чем силы израильского спецназа блокировали военный лагерь. Руководитель группировки Мазуз Шихаби заявил, что при первой же попытке атаки со стороны израильских войск на военный лагерь или какой-либо другой объект на территории Палестинской Автономии, заложники будут уничтожаться». И далее тот же голос, но уже по-арабски: «Великая война за окончательное изгнание захватчиков с арабской земли началась!»
Он очнулся и набрал номер телефона.
– Алло, Фарук? Зайди ко мне. Да, срочно.
Положил трубку и прикрыл глаза. Шестьдесят с лишним бойцов из Наблуса и около ста из Газы с Хевроном в течение двенадцати дней были тайно переправлены в Эль-Фандакумие. К сожалению, противогазов маловато. Ну ничего, на пятьдесят человек хватит, они первыми и ворвутся на базу после того, как ее накроют из минометов. Минометы... Опять же и минометчиков нашел, и наводчиков – там и те, что по Гило пять лет назад палили, и те, что в Газе по поселениям и даже по Сдероту стреляли – народ проверенный, опытный! Наводчики уже выходили на местность со своими дальномерами и буссолями, нашли место и где КНП (Командно-Наблюдательный Пункт) поставить, и где сами минометы разместить, и под каким углом их ставить, чтобы мимо базы не промахнуться. Понятно, что последнюю наводку придется провести перед самими выстрелами.
Задумавшись, Мазуз не слышал, как в комнату вошел Фарук.
– Рафик Шихаби...
Ого! Прямо-таки «рафик» – товарищ! Вообще, в обращениях – разнобой. Кто – «рафик», кто – «сайид», а самые подобострастные – «аффанди». Но у этого парня в глазах задор, как у героев русских романов времен коммунизма, которыми Мазуз, зачитывался, когда, временно порвав с наркотиками, активно ушел в Революцию.
– Рафик Шихаби, сообщаю вам о том, что с наступлением тьмы начинаю выдвижение людей из Особой бригады на Оливковое поле...