Четвертый хранитель
Шрифт:
Покупки на торгу заняли несколько часов и в то время, когда другие тратили денежки Лив Генрих зарабатывал их.
В самом центре рыночной площади он швырнул под ноги свою широкополую ливонскую шляпу, взял несколько аккордов на лютне и начал петь своим приятным голосом одну за другой сложенные им баллады.
К тому времени, когда пришла пора собираться домой, шляпа Генриха наполовину заполнилась мелкими серебряными и медными монетками на общую сумму, по предварительной прикидке, не менее десяти польских золотых. Успехи Генриха вызвали шутки и смех бартеневцев, вернулся с покупками Зайцев, все были в сборе и стали
Прямо тут же на рыночной площади стояла корчма, и Филипп решил в нее заглянуть.
Это решение оказалось роковым.
Но, разве кто-нибудь из нас, входя в какое-нибудь публичное помещение, вроде корчмы, кабака или лавки, может знать, что его там ждет?…
В корчме было душно и дымно, поскольку огромная раскаленная плита находилась тут же в зале, на ней что-то жарилось, дымилось, за столами плотно сидели мужчины, пили, пели, ели и громко разговаривали.
— Хозяин! — подай-ка еще манинской водички!
Филипп уже знал от Медведева, что купец Манин изобрел способ изготовления нового напитка, который якобы в несколько раз крепче меда, но не думал, что манинский напиток продается даже здесь. Впрочем — чему удивляться — ведь в последнее время все Верховские княжества стали основным манинским рынком.
Филипп с трудом протиснулся к хозяину и, сунув ему в руку монетку, попросил пива.
Хозяин пообещал сейчас же подать и в ожидании пива Филипп огляделся.
За отдельным большим столом сидела компания: около дюжины молодых людей, в возрасте двадцати, двадцати пяти лет. Это именно они потребовали «манинской водички», хотя были уже изрядно навеселе.
Лицо одного из них показалось Филиппу знакомым, он вгляделся и узнал в нем Артема Захарова, того самого Артема Захарова, которого он выбросил в окно ханского гарема в Сарай-Берке, а на Рождество этого года видел раненым в доме Медведева.
Быстро повернувшись спиной и, не став ожидать заказанного пива, Филипп направился к выходу.
Но было уже поздно.
— Эй ты, верзила, а ну-ка постой — услышал он за спиной пьяный голос, но не стал останавливаться и вышел.
От корчмы до подводы, на которой сидела Дарья-Чулпан, было тридцать шагов, и Филипп на секунду застыл в нерешительности.
Конечно, спустя четыре года, Захаров может и не узнать Чулпан, а может и узнать.
Филипп взвешивал: стоит ли вернуться в корчму и хорошо известным ему способом привести Захарова в абсолютно бессознательное состояние… Но в корчме было слишком много людей, чтобы он мог быстро привести в такое состояние всех, а, кроме того, на рынке околачивалось полно стражников, следивших за порядком, и драка в публичном месте могла грозить Филиппу тюрьмой и позором.
Он решил, что нужно как можно скорее отъехать отсюда и широким шагом направился к подводе, рассчитывая, что веселая компания не успеет выйти из корчмы, но ошибся.
Но прежде чем он сделал несколько шагов, толпа пьяных молодых людей вывалилась из корчмы и бросилась за ним следом.
— Стой!
— Остановись!
— Ах, ты жалкий трус!
Этого Филипп стерпеть не мог.
Он резко остановился и повернулся к своим преследователям.
До подводы, где сидела Чулпан, оставалось каких-то десять шагов.
И тут Артем Захаров узнал Чулпан.
Он
— Смотрите! Там на телеге! Это она! Та, что я вам рассказывал. Эту наложницу из гарема Ахмата пере…ло все наше войско!
У Филиппа потемнело в глазах.
Не помня себя от гнева, он рванулся вперед, вырвал из группы сотоварищей Артема Захарова, схватив его за предплечья и очертив на месте полный круг, использовал его, как живую палицу, расшвыряв его телом всех его товарищей, а самого Артема швырнул с такой силой, что он пролетел в воздухе несколько саженей и со всего размаха врезался в огромную груду сложенных колодцем замерзших коровьих туш. Груда рухнула и всей тяжестью оледенелых коровьих тел придавила собой Захарова. Вскочившие на ноги его приятели, выхватив сабли, бросились на Филиппа, а на помощь ему уже спешили Зайцев и бартеневские парни, но стражники на торге оказались на месте и, привычным взглядом, оценив обстановку поняли: все тут ясно — пьяные молодчики, хорошо уже известные здесь своими дебошами снова напали на какого-то купца. Стражники эти, откуда ни возьмись, набежали целой толпой, немедленно схватили и обезоружили молодых пьяниц, не обращая на Филиппа никакого внимания, и он уже дал знак своим людям отъезжать, а сам направился к телеге, как вдруг его остановили.
Один из молодых людей, вышедший из корчмы позже всех, во время стычки стоял в стороне. У него было чистое гладкое красивое лицо очень правильной формы. Поскольку он не участвовал в драке, стражники его не трогали.
Он негромко окликнул Филиппа:
— Бартенев! Запомни — тебе ничего не пройдет даром. За все ответишь. За прошлое и настоящее, — и повернувшись, быстро скрылся в толпе.
Что-то удивительно знакомое почудилось Филиппу в этом голосе, но это лицо он видел впервые и был уверен в этом.
На обратном пути все молчали.
Филипп думал, что Чулпан станет плакать. Но она словно окаменела, глядя куда-то в бесконечность неподвижным взглядом.
До самого дома никто не проронил ни слова.
…Новоселье в доме Филиппа справляли сразу после Рождества в середине января 1485 года.
Приехали Леваш с Ядвигой, Зайцевы, оба Картымазова, причем Петр и Настенька Зайцева были к этому времени уже обручены. Ну и, разумеется, Медведев с Анницей и Микис.
Филипп приглашал также купца Манина, но Онуфрий Карпович скромно уклонился, сославшись на срочную торговую поездку, однако послал к новоселью бутыль своего недавно внедренного на рынок нового товара — напитка бесцветного и прозрачного, но очень крепкого, который в народе все чаще стали именовать водочкой,чтобы отличить от простой ключевой водички.Новый напиток всем, кроме Василия и Анницы, которые вообще избегали хмельного, понравился — особенно Левашу и Федору Лукичу.
Дом тоже всем понравился, угощения — тем более, но, намереваясь вернуться к себе до полуночи, гости стали постепенно разъезжаться.
Медведев с Анницей и Микисом уже пересекли по льду замерзшей Угры тот самый знаменитый брод, который в народе стали именовать Аннициным бродом, и уже довольно далеко отъехали, направляясь в сторону Медведевки, когда вдруг издали, с того берега, который они недавно покинули, раздался глухой, но очень хорошо знакомый шум. Все трое застыли, прислушиваясь.