Честь
Шрифт:
Увидев Алешу, Богомол поднялся, подошел к столу, сказал резко, постукивая сложенными пальцами по доске стола:
— Я хочу знать: кто меня арестовал. Вы, товарищ офицер?
Он нажал на слово «офицер» и пристальным, немигающим взглядом вонзился в Алешу. Степан мотнул на Богомола головой:
— Вот я ему толкую, а он бессознательный какой-то… Народ тебя арестовал.
— Я прошу ответить, — приставал Богомол, не обращая внимания на Степана.
— Я не офицер, но арестовал вас я: на основании общего народного требования.
— Какого народного, я хотел бы знать? Где постановление? Где постановление? Наконец, чье постановление?
Степан хмыкнул и отвернулся. Алеша ответил:
— Машина? Я, право, не знаю?
— Вы не знаете? Вы, мальчишка, держите под стражей председателя Совета рабочих депутатов?
Степан возмутился:
— Да я ж тебе объяснял: не за то, что ты председатель, а зачем ты в эсеры записался? Вот теперь и расхлебывай! Я тебя не тянул в эсеры? Не тянул. А ты ещше и про войну начал молоть, ребенок и тот скажет…
Степан все это выговаривал нежно, убедительно, но Богомол его не слушал. Он подошел к стене, остановился перед каким-то плакатом, задумался гордо.
Вошли Муха и Семен Максимович.
Муха полез к ящику. Семен Максимович провел по усам пальцем, взял за рукав Степана, прогнал его со стула, положил руку на стол, свесил пальцы, кашлянул и замер в неподвижном строгом ожидании. Муха порылся в ящике стола, поднял глаза:
— Ваша машина здесь, товарищ Богомол. Можете уезжать. И вы, товарищ Остробородько.
— Машина меня не интересует. Вы скажите, какое вы имели право меня арестовывать?
Муха еще раз заглянул в ящик, пошарил в нем рукой, улыбнулся:
— Да какое там право? Арестовали — да и все!
— Нет, скажите, какое право? Вы думаете, это так пройдет?
Муха еще раз улыбнулся:
— Я думаю, что, — он уверенно кивнул головой, — пройдет!
— Значит, вы надеетесь на безнаказанность?
— Надеюсь, — сказал Муха и закрыл ящик.
— Пользуетесь всеобщим безвластием?
— Пользуемся…
Богомол засверкал взглядом, у Остробородько за очками заиграла тонкая, просвященная ирония. Муха поднял ясные глаза на Богомола. Тот начал застегивать свой макинтош.
— Не доросли вы до демократии, товарищи. Вам нужна палка, Корнилов нужен!
Слово «Корнилов» Богомол провизжал громко, подбросив маленькую, белую руку к потолку.
Муха поднялся за столом, оперся руками:
— А вы себе заведите Корнилова.
— Кого?
— Да Корнилова. Сильная власть, палка, никто вас не арестует, вы будете проповедовать войну до победного конца, никто вам слова не скажет! Хорошо!
Богомол бросил на Муху гневный взгляд и толкнул дверь. Дверь открылась, но Богомол еще не все сказал:
— Из ваших этих… ленинских химер… все равно ничего не выйдет! Химеры!
Остробородько поднялся, тонко улыбнулся и протянул вперед поучительный палец:
— Химеры и преступление! И преступление!
— Напрасно их выпускаешь, товарищ Муха, — начал Степан, — в каталажку нужно таких или прикладом по голове! — Степан грозно двинулся вперед, но Богомол уже вышел, за ним направился и доктор.
Степан тоже шагнул за ними, но Алеша строго сказал:
— Степан!
— Да я, Алеша… понимаешь… два слова ему скажу…
— Обойдешься.
Степан страдал у двери, — мучили его, видимо, невысказанные слова. Муха двумя ладонями начал растирать лицо, растирал, растирал, даже кряхтел при этом:
— Так. Поехали, значит. Хай большой подымут. Не нужно было, Алеша, ни к чему. И на какой
— Ничего, Григорий! Хорошо вышло. Очень хорошо. Народ — никакого тебе погрома, никакого тебе беспорядка, вежливо, как полагается, посиди часика два. Вроде как в карцере. Хорошее наказание и справедливое.
16
Рабочий клуб, еще только организуемый в бывшей «столовой» сделался местом, куда Алешу тянуло посидеть в свободный вечер. В клубе все еще находилось в стадии становления: по всем комнатам шла работа, на полу шуршали стружки, и хозяином расхаживал по ним и распоряжался веселый Марусиченко, возглавляющий троку столяров, выделенную заводским комитетом. Марусиченко с первого слова сдружился с Ниной и на правах дружбы вмешивался во все клубные дела, всюду совал нос и подавал советы. Он придумал особую систему быстро разбираемых кулис и в одну бессонную ночь смастерил хитрую и красивую модельку. А когда рамки для кулис были готовы, он сам натянул на них холст — и заявил даже, что и декорации будет писать собственноручно. В доказательство своих прав на эту работу он представил несколько подержанных открыток, на которых были изображены зеленые глади прудов и кровавые закаты. Но нашелся художник, перед которым должна была спасовать его буйная энергия. Он не обиделся и с таким же энергичным оживлением занялся грунтовкой и небесным фоном. Главным же художником выступал Николай Котляров, который еще в высшем начальном училище прославился копиями с Шишкина и Киселева.
В течение целого дня в клубе шла работа: делали сцену, переделывали кухню под библиотеку и читальню, строили диваны для зрительного зала и прилаживали занавес. Нина — в синем бязевом халатике — успевала за день побывать везде: слетать в город, распорядиться, дать многочисленные консультации, поговорить с Марусиченко, полюбоваться работой Николая, и у нее еще оставалось время для работы самой любимой — приводить в порядок сотни книг, которые она каким-то чудом находила в городе. Книги нужно было записать, пронумеровать, расставить на полках, но прежде всего их нужно было доставить из города. Транспортное средство было единственное: костромские мальчишки. Каждое воскресенье веселой гурьбой вместе с Ниной они отправлялись в город. Из города они возвращались всегда почему-то гуськом, и каждый из них на плечах и на груди нес одну или две связки книг. Таня Котлярова называла это шествие караваном в пустыне. Мальчишки ходили в караване не совсем бескорыстно: в их полное и бесплатное распоряжение обещана была отдельная скамья во время спектаклей и киносеансов.
Работа с книгами оказалась сложной еще и потому, что их нужно было выдавать читателям, не ожидая конца работы. Как только «караван в пустыне» первый раз проследовал по Костроме, читатели явились немедленно, а Нина не считала возможным отложить хотя бы на один день удовлетворение этой важной потребности. Даже у Василисы Петровны на ее кровати под подушкой лежала переплетенная «Нива» за 1899 год. Василиса Петровна по вечерам усаживалась в убранной кухне и осторожно перелистывала страницы книги, внимательно рассматривала иллюстрации к «Демону», «Пожар на море» и картинки, изображающие стариков в шляпах и голландских женщин в высоких чепцах. Капитан деликатно, как будто к слову, читал ей надписи под картинками. Однажды между делом он сказал: