Честь самурая

Ёсикава Эйдзи

Гото и его люди напряженно всматривались во тьму. Вдруг им послышалось, будто вдалеке кто-то играет на кото. И в это мгновение на всю крепость Мики снизошла странная тишина. Ночь была чернее индийской туши. Казалось, никто не мог даже вздохнуть, и только сухие листья кружились и плясали в непроницаемом небе.

— Кото? — изумился один из воинов, уставившись в пустоту.

Как зачарованные, внимали они давным-давно позабытым звукам. Людей на сторожевой башне, в домике стражников, да, впрочем, повсюду в большой крепости, одолевали сейчас одни и те же мысли. Под градом пуль и стрел, под нескончаемые боевые кличи, звучащие от заката до рассвета и от рассвета

до заката, они, вот уже на протяжении трех лет отрезанные от внешнего мира, стояли здесь насмерть, не покоряясь врагу. Но звук кото внезапно настроил их мысли на совершенно иной лад.

Мой древний дом,

Иль ждешь меня,

Того, кто сам

Не знает: жив

Он или мертв?

Это было предсмертное стихотворение Кикути Такэтоки, преданного императору Годайго военачальника, отправленное им жене из вражеского окружения.

И сейчас защитники крепости Мики бессознательно твердили про себя эти самые строки, примеряя их к собственной участи. Сколько уже тягостных дней и ночей воины находились вдали от дома, от матерей, отцов, жен, детей, братьев и сестер и не получали от них даже коротенькой весточки. И у тех, кому некуда было возвращаться, кого дома никто не ждал, сердца были сделаны не из камня — и песня, мелодию которой сейчас играли на кото, бередила души, слезы невольно наворачивались на глаза.

Военачальник Гото ощущал то же самое, что и его соратники, но, всмотревшись в их лица, поспешил восстановить самообладание и принялся насмехаться над своими воинами:

— Что? Звуки кото доносятся из вражеского лагеря? Какой вздор! Откуда там взяться кото? Но если даже и так — это всего лишь свидетельствует об их малодушии. Должно быть заскучав в столь долгой кампании, они прихватили какую-нибудь девку в ближайшей деревне и развлекаются, как умеют. Для мужчин, преисполненных решимости умереть, подобное поведение непростительно. Души подлинных воинов сделаны из железа и камня — и их ничем не разжалобить!

Его речь вывела воинов из невольного оцепенения.

— Вместо того чтобы забивать голову всякими сентиментальными глупостями, отправляйтесь-ка каждый на свой пост! Крепости, вроде нашей, подобны плотинам, защищающим землю от весеннего наводнения. Плотина длинна и тяжела, но стоит образоваться в ней единственной щели, как вода снесет ее, обратив в прах. Вы должны встать плечом к плечу и не тронуться с места, даже зная, что вам суждено здесь погибнуть. И вот еще что хорошенько запомните: если кто-нибудь покинет свой пост и в результате этого крепость падет, то предки этого предателя заплачут в глубине земли, а потомки его навсегда будут покрыты позором и станут всеобщим посмешищем.

Гото, наверное, воодушевлял бы еще долго своих воинов подобными речами, но тут к нему подбежало несколько воинов, сообщив, что вражеский военачальник, о прибытии которого было объявлено, уже здесь — у деревянной стены возле входа в крепость.

Камбэя принесли на носилках, ничуть не походивших на привычный паланкин. Легкая конструкция из дерева, бамбука и соломы не имела крыши, а борта ее были невысоки. Камбэй уже научился в ходе сражения успешно пускать в ход длинный меч, не сходя с носилок. Но сейчас он прибыл сюда как вестник мира.

Поверх светло-желтой робы на Камбэе был панцирь со светло-зеленым орнаментом и расшитый серебром белый

плащ. К счастью, он был небольшого роста, всего пять сяку, и весил куда меньше среднего, так что его носильщикам приходилось не слишком трудно, а сам он не чувствовал себя скованным в действиях.

За деревянной стеной вскоре послышался топот множества ног: в крепости поднялся переполох в связи с прибытием Камбэя.

— Посланец может пройти! — донеслось наконец из крепости, и деревянные ворота с громким скрипом раскрылись. Во тьме Камбэю показалось, будто здесь столпилось не меньше сотни воинов. Толпа колыхалась, и при каждом движении отблески света рассыпались по наконечникам копий.

— Жаль, что приходится обеспокоить вас, — сказал Камбэй начальнику стражи. — Я не могу ходить, и поэтому меня принесли на носилках. Пожалуйста, простите мне эту вынужденную неучтивость.

Принеся извинения, он обратился к своему сыну Сёдзюмару, единственному, кроме носильщиков, кто сопровождал его, и приказал:

— Иди передо мной.

— Да, мой господин.

Обойдя носилки, Сёдзюмару выступил вперед и смело шагнул навстречу вражеским копьям.

Четверо воинов, державших носилки, прошли в ворота следом за Сёдзюмару. Увидев, с какой отвагой и выдержкой держатся тринадцатилетний мальчик и покалеченный военачальник, входя во вражескую крепость, ее разгневанные защитники умерили свой пыл и до поры до времени оставили мысли о расправе над предателем, прибывшем в качестве посланца. Осознав, что решимость и дерзость врагов ничуть не уступают их собственным, они поневоле прониклись уважением к мужественным участникам посольства. Как это ни странно, мальчик и калека даже вызвали у них некоторое сочувствие.

Миновав ворота в деревянной стене, Камбэй с сыном очутились у главных крепостных ворот, где с выражением высокомерного безразличия на лице их дожидался военачальник Гото в сопровождении его личной охраны.

«Теперь я понимаю, почему этим людям удается удерживать крепость, — думал Камбэй, пока его несли к воротам. — Крепость не падет, даже если в ней совсем не останется продовольствия. Эти люди продержатся, какую бы цену им ни пришлось заплатить. Боевой дух защитников ничуть не пошел на убыль». Камбэй еще сильнее ощутил ответственность собственной миссии, понимая, в сколь затруднительное положение попал сейчас Хидэёси, и еще раз мысленно повторил все то, что намеревался сказать военачальнику Гото.

Гото и его люди были изумлены скромностью посольства. К ним прибыл военачальник наступающей армии, но, вместо того чтобы попытаться сломить их дух высокомерием и собственным превосходством, он взял с собой лишь красивого мальчика. Мало того: прежде чем поздороваться с военачальником Гото, Камбэй велел опустить носилки наземь, а сам поднялся с сиденья и стоя, с улыбкой обратился к врагу:

— Гото, меня зовут Курода Камбэй, и я прибыл сюда посланником князя Хидэёси. Мне предписано встретиться со всеми, кто в свою очередь пожелает встретиться со мною.

Камбэй держался предельно просто и производил чрезвычайно благоприятное впечатление. Похоже, он прибыл с самыми добрыми и искренними намерениями, к тому же вел себя в точном соответствии с обычаями, традиционно принятыми при встрече и переговорах между двумя самураями. Беседа Камбэя с Гото, проходившая в одном из покоев темной крепости, длилась около часа. По окончании ее Камбэй поднялся с места и произнес:

— Что ж, я жду вашего ответа.

— Я дам вам ответ после того, как переговорю с князем Нагахару и с военачальниками, — ответил Гото, тоже поднимаясь с места.