Честь и бесчестье

Картленд Барбара

— Мужчины вовсю работали кулаками, слабых затаптывали, а мошенники собирали богатый урожай чужих кошельков!

Красавец Бардсли участвовал в последнем представлении на старой сцене — это была пьеса «Деревенская девушка», — и он же играл в «Макбете» вместе с миссис Сиддонс, когда открылся новый театр. Это произошло 21 апреля 1794 года.

В зале яблоку негде было упасть, но вообще-то новое здание оказалось несчастливым. К тому же, как стало известно, Ричард Бринсли Шеридан [9]

погряз в долгах.

9

Ричард Бринсли Шеридан (1751–1816) — английский драматург, сатирические комедии которого («Соперники», «Поездка в Скарборо», «Школа злословия» и др.) были направлены против безнравственности высшего света и пуританского лицемерия буржуа. Совладелец, а затем единоличный владелец театра «Друри-Лейн».

Позднее Шимона не раз приходила в восторг от нового театра, куда приводила ее мать, чтобы полюбоваться игрой Красавца Бардсли. Однако входить через служебный вход им строго воспрещалось.

Да, помещение было просторным и величественным.

В зале было четыре яруса и ложи на манер тех, что прославили Оперный театр, однако, к сожалению, Холланд больше заботился о внешнем блеске, чем об удобствах публики.

Оказалось, что галерка расположена настолько высоко и далеко от сцены, что посетители с трудом слышали актеров, а восемь лож у самой сцены и еще восемь по обе стороны от оркестровой ямы вообще были ни к чему.

Тем не менее огромный новый Королевский театр вмещал три тысячи шестьсот одиннадцать зрителей, а его строительство обошлось в двести двадцать тысяч фунтов.

Там было немало подлинных усовершенствований, даже специальный жаропрочный железный занавес.

Именно он, по мнению Красавца Бардсли, не раз беседовавшего об этом с Шимоной, привлекал публику в самом начале существования нового театра и вызывал неизменный восторг тех, кто и так был влюблен в свой театр.

— Иногда по нему даже били молотком, — рассказывал актер, — чтобы продемонстрировать, насколько он прочен.

— А что было потом, папа? — спрашивала Шимона, хотя прекрасно знала это и сама.

— Когда занавес поднимался, — с готовностью отвечал ей отец, — у публики буквально захватывало дух при виде водяных каскадов, низвергавшихся с крыши и с оглушительным грохотом падавших в огромный резервуар, откуда вода разбрызгивалась, омывая искусственные скалы.

— Как это, должно быть, было чудесно!

— Еще бы! — с энтузиазмом откликался отец. — А когда вслед за этим появлялся человек в лодке и начинал плыть по воде, публика приходила в неистовство!

Только с годами Шимона поняла, что предприятие, пышно названное Шериданом «Великим национальным театром», было обречено на неудачу с самого начала из-за катастрофического состояния финансов знаменитого драматурга.

Жалованье актеров независимо от его величины выплачивалось от случая к случаю. Нередко

в театре возникало недовольство, а то и забастовки.

Хороших актеров увольняли, так как они требовали достойной платы за свой труд, а на их место нанимали всякую посредственность.

Обычно в субботу утром артисты осаждали кабинет Шеридана.

— Ради Бога, мистер Шеридан, — молили они, — заплатите наконец то, что нам причитается! Мы уже не в силах ждать…

Знаменитому драматургу приходилось пускать в ход все свое обаяние и клятвенно заверять просителей, что он вскоре непременно расплатится с ними. Кое-как утихомирив собравшихся, он исчезал через служебный выход.

Поэтому солидную долю своих доходов Красавец Бардсли раздавал своим самым бедным коллегам, и в результате приходилось страдать его жене и дочери.

Им приходилось отказывать себе не только в скромных излишествах, но даже в хорошей еде. И это у такого человека, как Красавец Бардсли, пользовавшегося оглушительным успехом у лондонской публики!

Самого актера житейские неурядицы ничуть не тревожили, что могло бы вызвать неудовольствие у женщины менее преданной, чем его жена. Однако когда она видела мужа на сцене, его игра завораживала ее так же, как и самых восторженных почитателей таланта Красавца Бардсли, и у бедной женщины не хватало духу сетовать на мужа за его неуемную щедрость и расточительность.

Внезапно в дверь гримерной громко постучали.

— Осталось пять минут, мистер Бардсли! — крикнул мальчик, вызывающий актеров на сцену.

Вскоре до Шимоны донесся топот — это мальчишка бежал по коридору и стучал во все двери, напоминая актерам о начале представления.

Красавец Бардсли вышел из-за занавески. Шимона с тревогой взглянула на отца. К счастью, как это обычно и бывало, ожидание момента выхода на сцену начинало оказывать на больного актера свое исцеляющее воздействие.

Он расправил плечи и вздернул подбородок. В его глазах засветился тот самый огонь, который с магической силой действовал на публику.

Костюм актера, казалось, слился с ним, словно вторая кожа, и даже худоба Красавца Бардсли не так бросалась в глаза и при свете рампы делала его похожим на юношу, роль которого он так изумительно исполнял.

Актер подошел к туалетному столику, добавил на щеки немного румян с помощью заячьей лапки и слегка коснулся краской уголков глаз.

— Ты такой красивый, папа!

Первый раз он услышал от нее эти слова, когда она была еще маленькой девочкой, и с тех пор Шимона не раз повторяла их отцу. Бардсли нежно улыбнулся дочери и сказал:

— Оставайся здесь, пока я буду на сцене. И пусть Джо никому не открывает дверь.

— Не беспокойтесь о Шимоне, сэр, — с готовностью отозвался Джо Хьюитт.

— Осталось две минуты, мистер Бардсли!

Звонкий голос мальчика, сопровождавшийся стуком в дверь, окончательно прогнал остатки уныния с лица Красавца Бардсли.