Червь
Шрифт:
Разобрать голоса мне не удалось. Разговор заглушался смешками и журчанием воды в раковине. В дверь кабинки постучали так неожиданно, что я подскочила. В ответ на мое молчание постучали снова.
— Занято, — сказала я нерешительно.
— Боже мой, это ж Тейлор! — радостно воскликнула одна из девчонок. Другая что-то прошептала ей, и я едва расслышала ответ, — Да, давай!
Я резко вскочила, уронив пакет с остатками обеда на кафельный пол. Кинувшись к двери, я открыла защёлку и попыталась выйти. Дверь не поддалась.
В соседних кабинках зашумели, потом
На этом они не остановились. Сняв очки, я увидела, как Мэдисон и София склонились через перегородки с бутылками в руках, и едва успела прикрыть голову руками, прежде чем на меня полились новые потоки сока.
Он стекал по шее и, шипя, пропитывал одежду и волосы. Я снова попыталась толкнуть дверь, но кто-то держал её снаружи.
Если поливали меня Мэдисон и София, значит, дверь держала Эмма, глава этой шайки. Рассвирепев от осознания этого факта, я всем телом навалилась на дверь и упала в лужу сока, поскользнувшись на мокром полу.
Пустые пластиковые бутылки с виноградом и клюквой на этикетках упали на пол рядом со мной. Ещё одна бутылка с апельсиновой газировкой отскочила от моего плеча и плюхнулась в лужу перед тем, как закатиться под перегородку в соседнюю кабинку. Запах фруктовых напитков был приторно-сладким.
Дверь распахнулась, и моему свирепому взору предстали три девчонки. Мэдисон, София и Эмма. Если Мэдисон была миловидной, как нераскрывшийся бутон, то София, и Эмма претендовали на образ королевы бала. София была темнокожей, со стройной атлетичной фигурой, что было результатом тренировок в школьной команде по бегу. Рыжеволосая Эмма, в отличие от неё, могла похвастаться формами, которые так манят парней. Она была достаточно хорошенькой, чтобы подрабатывать непрофессиональной моделью для каталогов местных магазинов и торговых центров. Они втроём смеялись так, будто ничего смешнее не видели, но я их едва слышала. Мое внимание было занято гулом крови в ушах, и зловещим щелкающим «звуком». Даже зажав уши руками, я не могла бы заглушить его. По спине и рукам стекали капли, всё ещё холодные после торгового автомата.
Я не была уверена, что смогу сказать нечто такое, что не даст им пищу для насмешек, и потому молчала.
Осторожно поднявшись на ноги, я повернулась к ним спиной, чтобы забрать рюкзак, стоявший на бачке. Увиденное заставило меня помедлить. Раньше он был цвета хаки, но теперь весь покрылся тёмно-фиолетовыми пятнами от виноградного сока. Натянув рюкзак, я обернулась. Девчонок уже не было. Дверь туалета захлопнулась, отрезая меня от их весёлого щебетания и оставляя меня в туалете одну, вымокшую насквозь.
Я подошла к раковине и посмотрела в обшарпанное, всё в пятнах зеркало над ней. Тонкие губы, большой, выразительный рот матери, огромные глаза и нескладная фигура отца. Тёмные волосы промокли и облепили голову, шею и плечи. Коричневая толстовка с капюшоном
Я протёрла очки бумажным полотенцем и снова надела их. Получившиеся разводы мешали видеть не меньше, а может, и больше.
«Дыши глубже, Тейлор» — сказала я себе.
Я снова сняла очки. Намочив полотенце, я протерла их ещё раз, но разводы никуда не делись.
Нечленораздельный вопль разочарования и ярости вырвался из меня, и я пнула пластиковую корзину под раковиной, отправив её и щётку, лежащую внутри, в полет до ближайшей стены. Этого было мало. Я стянула с себя рюкзак, и швырнула его обеими руками вслед за корзиной. Я больше не использовала свой шкафчик — определённые личности взламывали его или портили содержимое. Я насчитала четыре подобных случая. Поэтому мой рюкзак был тяжело нагружен всем, что могло мне понадобиться во время уроков. От удара об стену он громко хрустнул.
— Какого хрена?! — прокричала я в окружающую пустоту, и мой голос эхом разнесся по туалету. На глаза навернулись слёзы.
— И что, чёрт побери, мне теперь делать?! — Хотелось что-нибудь ударить, сломать. Просто чтобы исправить несправедливость. Хотелось разбить зеркало, но я сдержалась. Такая мелочь скорее доказала бы мою беспомощность, чем успокоила бы меня.
Подобное происходило с первого дня в старшей школе, на протяжении полутора лет. Туалет был единственным безопасным местом, которое я смогла найти. Находиться там было одиноко и унизительно, но это было убежище, в котором я могла от них скрыться. Теперь у меня даже его не осталось.
Я понятия не имела, что теперь делать с послеобеденными уроками. Пора было сдавать промежуточный проект по курсу искусств, но мне нельзя было прямо сейчас появиться в классе. Там будет София, и я могла легко представить себе её самодовольную ухмылку, заявись я туда в таком виде, будто только что неудачно пыталась перекрасить все свои вещи.
Кроме того, я только что шмякнула свой рюкзак об стену, и сомневалась, что мой арт-проект всё ещё в целости и сохранности.
Жужжание на грани восприятия становилось всё настойчивее. Руки дрожали, и я наклонилась, схватившись за раковину, сделала долгий медленный выдох и позволила своим внутренним барьерам рухнуть. Три месяца я держалась. А сейчас? Мне было уже всё равно.
Закрыв глаза, я почувствовала, как жужжание превращается в конкретную информацию. Многочисленные, как звёзды в ночном небе, крошечные узелки сложно организованных данных наполняли пространство вокруг меня. Можно было сосредоточиться на каждом и подробно рассмотреть. Эти узелки рефлекторно собирались рядом со мной с того момента, как мне в лицо выплеснули сок. Они отозвались на подсознательные мысли и эмоции, они были отражением моего гнева, моего отвращения к этим троим, как колотящееся сердце или дрожащие руки. Я могла остановить или направить их движение не задумываясь, как могла поднять руку или шевельнуть пальцем.