Чертова баба
Шрифт:
Но отвлекаться было некогда. Главное разговорить «классика», вывести его на сплетни о соратниках по литературному цеху.
Нельзя было сказать, что Светловой пришлось для этого слишком стараться.
— Горчаков? Ну, как же… очень известный писатель… Классик! — восхищенно заметила Светлова. — Я главного героя его книжек, собачку Кутю, с детства люблю. А мультфильмы по его сказкам…
— Классик?! — Малякин вдруг втянул воздух и побагровел от негодования… И вдруг возмущенно выдохнул:
— Так вот знайте,
— Да что вы?!
— Точно! — Малякин хмыкнул. — Поделился я как-то в его присутствии своими замыслами, а он, стервец, возьми да и…
— Использовал вашу идею?
— Именно!
— Не может быть! — ахнула Светлова —А я вам говорю: может! Еще как может! А этот стервец Кравинский?! Вы только спросите у меня про этого стервеца Кравинского — так я вам все расскажу!
— А что Кравинский? — покладисто спросила Светлова.
— И он украл! Ах, сколько он у меня украл!..
— Да что вы!
— Точно!
— А Погребижская? — вдруг спросила Светлова, все время целеустремленно придумывавшая, как бы половчее подрулить в разговоре к нужной теме.
Малякин втянул воздух и при этом имени замер, широко раскрытыми глазами глядя на Светлову.
Пауза было такой длинной, что Светлова уже всерьез опасалась, что старика сейчас хватит кондратий… По-видимому, то, что украла у него Погребижская, не шло ни в какое сравнение даже со знаменитой собачкой Кутей…
— Она-то что у вас украла? — забеспокоилась Светлова.
Но все обошлось, старик благополучно выдохнул.
— Она — ничего! Как вы смели такое предположить?!
Оказалось, что это был вздох восхищения, а вовсе не негодования, как это было в случае со «стервецом Горчаковым» и «стервецом Кравинским».
Просто выяснилось, что и возмущение, и восхищение писатель Малякин переживал одинаковым способом.
— Мария Погребижская… Маша… — вдруг совершенно расслабленным голосом прошелестел писатель. — Господи… Какая же она была красавица!
— Была? — переспросила Аня.
— Ну, разумеется… Я имею в виду в молодости. Ведь чудес не бывает.
Машеньке-то уже годков пятьдесят стукнуло. А красота продукт эфемерный.
Консервации, увы, не поддается. Хотя Мария, наверное, и сейчас еще ничего — держится.
— Вот как?
— Ну, такая была красавица, такая красавица!.. — опять заахал писатель.
— Какая все-таки? — решила уточнить Светлова, стараясь представить молодую Погребижскую.
— Черные как вороново крыло волосы и синие глаза. Удивительные глаза…
Пронзительной синевы! Я других таких больше не встречал. Представляете?!
— Пытаюсь, пытаюсь… — пробормотала задумчиво Светлова.
— Понимаете, Машенька могла ведь вообще ничего не делать… Жить исключительно на дивиденды от эксплуатации своей внешности. Так нет, "трудилась всю
— А я думала, ей уже лет семьдесят!
— С чего вы взяли?
— Ну… Ведь ее книжки читают уже, кажется, спокон века?
— Книжки, да, давно печатаются, — согласился Малякин. — Но самой ей… даже не знаю… Не так уж она и стара, в общем, на мой взгляд. Ведь Машенька вундеркинд — очень рано добилась успеха. Ее первая книжечка, дай бог памяти, вышла в свет, когда ей лет двадцать всего было.
— Интересно…
— Ах, Маша, Маша… — снова забормотал Малякин. — Что это были за годы!
Упоение… Арбатские переулки… Как мы веселились!
И опять: «Маша, Маша…»
Светлова терпеливо ждала, когда писатель наконец вынырнет из этих переулков своей молодости.
— Вы не могли бы меня с ней познакомить?
— С Машей? — Малякин запнулся и впервые за время визита Анны взглянул на свою жену. — Понимаете, какая незадача: признаться честно, я давно уже ее не видел… Глупая ссора, пустяк, а ничего не поделаешь… Поссорились! Танечка, скажи-ка, сколько мы уже не разговариваем с Погребижской? Уж года два будет?
Жена Малякина согласно кивнула.
— Вот как? Такая ужасная ссора, что нельзя и помириться? — удивилась Светлова.
— Выходит, нельзя, — вздохнул писатель Малякин.
— Ну, хоть расскажите еще немного о Марии Иннокентьевне! Как она сейчас? Над чем работает?
— Да говорю вам, милая девушка, я уже не в курсе ее жизни.
— А кто же в курсе? Малякин пожал плечами:
— Даже не знаю… Брат Погребижской умер. Знакомые, друзья? Кто уехал, кто тоже умер. Право, не знаю… Знаете, ведь как это бывает: чем дольше живешь, тем больше вокруг пустеет местность…
— Неужели даже никого из родственников у нее больше не осталось? — удивилась Светлова.
— Из близких родственников — не знаю… Получается вроде, что никого не осталось. А вот есть одна дама… Она Погребижской вроде как золовкой приходится. Маша когда-то на заре юности была замужем. Потом развелась.
По-другому, впрочем, и быть не могло. Прирожденная холостячка. Так вот, эта дама — сестра Машиного бывшего мужа…
— А долго?
— Что — долго?
— Долго Погребижская была замужем? Писатель закатил глаза к потолку:
— Лет пять, наверное.
— А кто он, этот муж? — оживилась Светлова, почувствовав, что нащупывается наконец хоть какая-то ниточка, ведущая к замкнутой жизни Марии Погребижской.
— Не имеет значения, кто он…
— Почему?
— Потому его уже тоже нет в живых.
— Надо же какая напасть… — покачала головой Светлова. — Похоже, родственники Погребижской долго не живут.
— Да уж, — согласился Малякин. — Муж-то Машин умер… А вот его сестра, Елизавета, насколько я знаю, здоровехонька, видел ее недавно — на улице столкнулись.